На краю несбывшихся надежд - Оксана Ласовская Страница 84

— Хорошо, я схожу, — покорно кивнул Димка. — Я попрошу врача и схожу.

— Ты не врешь?

— Когда я тебе врал? — возмутился Дима.

— Да, да, да… — прошептала я, опять заливаясь слезами и не отпуская его ладонь.

— Я пойду… — несмело попросил он, освобождая руку.

— Ты придешь еще?

— Обязательно! — пообещал Димка, наклонился, поцеловал меня и исчез за дверью. А я осталась одна, наедине со всеми своими страхами и тревогами…

Дима вышел в коридор и еще несколько минут стоял, опираясь спиной о стену.

— Ну что? — появился рядом с ним врач.

— А как вы думаете? — поднял на него взгляд Дима.

— Ей нужно вколоть успокоительное, — мгновенно понял его врач и тут же сделал распоряжение медсестре.

— Как ребенок?

— По-прежнему, — последовал односложный ответ.

— Я могу его увидеть?

— Нет. Он в реанимации и…

— Ну и что, что в реанимации? — взорвался Дима. — Кто придумал эти дурацкие условности?! Что случится, если я пройду и просто побуду с ним рядом? Я что, буду выдергивать провода или с ним что-то делать?! Я просто хочу посмотреть на своего сына! Я что, не имею на это права?! Вы же тоже человек, отец, неужели так сложно понять меня?!

— Успокойтесь, Дмитрий, — спокойно выслушав его тираду, попросил врач. — И не кричите так. Хорошо, я провожу вас к ребенку. Пойдемте.

Путь показался Диме слишком длинным. Но наконец, доктор толкнул прозрачную дверь и указал на кувез, закрытый прозрачным колпаком с четырьмя отверстиями.

Дима шагнул ближе, и все внутри него перевернулось. Малыш был слишком маленьким и беззащитным. Крохотные ручки, ножки и большая, по сравнению с телом, головка, с носиком-кнопочкой и закрытыми глазками. К нему тянулись многочисленные трубочки и провода, которыми он был подсоединен к мониторам, капельницам и аппаратам.

— Боже мой, какой маленький… — прошептал Дмитрий, взлохмачивая волосы. — Сколько он весит, вы так и не сказали?

— Вес килограмм и восемьсот грамм, рост тридцать два сантиметра.

Ребенок слабо шевельнулся, крохотные пальчики пришли в движение, и Дима шагнул ближе, протянув руку к стеклу.

— Не подходите, — предостерег его врач. — Смотрите издали, ближе нельзя.

— Да, простите… — Дима вернулся на место. — Скажите, когда будут какие-то изменения?

— Поживем — увидим. Все, идемте.

— Спасибо вам, — поблагодарил его Дима и покинул палату, а затем и больницу.

Прошло три дня. Вопреки обещанию Димы, мне так и не позволили увидеть ребенка, твердили, что нельзя вставать. Отчасти я понимала это, ведь даже при легком движении в постели чувствовала боль. Но оставаться и дальше в неведении было невыносимо. Меня пичкали успокаивающими уколами, но, как только проходило их действие, я начинала плакать. От страха за сына и от несправедливости этой жизни.

На третий день мне неожиданно стало лучше и, поворачиваясь на бок, я не ощутила ставшей уже привычной боли. А утром четвертого дня меня перевели в палату и разрешили увидеть ребенка.

Оказавшись в реанимации, где в кувезе лежал малыш, я едва не лишилась чувств. Было невыносимо смотреть на его маленькое тельце какого-то странного синюшного цвета, опутанное проводками. Я шагнула ближе к ребенку и осторожно прикоснулась к проклятому холодному стеклу. Казалось, коснись я сына, ему сразу стало бы легче, всю его боль я хотела забрать себе. Боже мой, ну почему он, почему не я? Пусть бы я лежала на его месте, под кучей проводов!