Коллектор - Ульяна Соболева Страница 87

Она орёт. Бьётся о стены, как птица о стекло. Кричит, как будто голос может вытащить её из этой клетки. Думает, что это на меня действует? Думает, я услышу, прибегу, разжалуюсь? Нет. Я только слушаю. Каждый её визг — это музыка. Потому что я тоже умирал. Два года в тюряге. Без неё. Без дочери. Без правды. Я задыхался в четырёх стенах, в пыльных камерах, где пахло плесенью и чужими грехами. Я гнил, пока она, оказывается, жила. Рожала. Любила. Забыла.

Так вот теперь — её очередь. Пусть сдохнет от своей же злости. Пусть поймёт, как это — биться в запертом мире, где тебя никто не слышит. Я не мщу. Я воспитываю. Я возвращаю долг. И если она думает, что это конец — нет, девочка. Это только начало.

Иногда захожу к ней. Как будто ничего не случилось. Как будто она — не пленница. Как будто я — не тот, кто держит ключи от её ада. Просто открываю дверь и стою на пороге. Смотрю, как сидит на полу, босая, с взлохмаченными волосами, с глазами, в которых всё ещё горит. И спрашиваю спокойно:

— Выспалась?

Она вскакивает, как змея. Вцепляется глазами, шипит:

— Пошёл ты.

А я улыбаюсь. Потому что пока она шипит — она дышит. Пока она плюётся ядом — она моя. Пока горит — не погасла. И это пламя я держу на поводке. Крепко. Осторожно. Как дикого зверя, который может сожрать руку, но ты всё равно гладишь его по шерсти.

Однажды она рванулась. Без предупреждения. Бросилась на меня с такой злостью, что на миг я даже ощутил адреналин — чистый, яркий, первобытный. Она била кулаками, визжала, царапалась. Я поймал её запястья. Спокойно. Молча. Сжал, пока не почувствовал, как кожа под пальцами вздрогнула. Смотрел ей в глаза. Глубоко. Без жалости.

— Ты правда думаешь, что можешь заставить меня тебя отпустить?

Она замирает. Смотрит. Не дышит. И в этот момент я чувствую — она ещё борется. Ещё не сдалась. Ещё мечтает вырваться, ударить, стереть меня с лица земли. Это хорошо. Это — жизнь. Это значит, что я не добил её до конца. И мне хочется… всего сразу.

Я толкаю её к стене. Прижимаю, будто хочу растворить в штукатурке. Молча. Лбом к лбу. Она дерзит, сжимает зубы, шепчет сквозь ярость:

— Ненавижу.

А я усмехаюсь. Сквозь дыхание, тяжёлое, сбившееся.

— И я тебя, тварь. И я.

И прижимаю губы к её шее. Не мягко — жадно, болезненно. Губами, зубами, всем, чем могу. Она выгибается, дёргается, но уже не отталкивает. И я шепчу ей прямо в кожу, в разгорячённую плоть:

— Я тебя ненавижу. Но если ты сдохнешь без меня — я застрелюсь. Слышишь? Без тебя мне этот мир нахуй не нужен. Ты мне как яд — но я буду пить тебя, пока не сдохну.

Она дрожит. Не от страха. От того же, от чего и я. Мы — ненормальные. Мы — боль. Мы — один огонь на двоих. Грязный. Яростный. Честный до боли.

И в этот момент я понимаю — если она сдастся, если однажды не плюнет, не заорет, не дернется — я умру. Потому что мне нужна не просто женщина. Мне нужна она. Такая. Сломанная. С бешеными глазами. Живая. Моя.

Она всё ещё шепчет, что ненавидит. А я сжимаю её бедра, будто хочу оставить след до самой кости. Мне хочется, чтобы она запомнила этот момент не кожей — костями. Не телом — кровью. Потому что я вгрызаюсь в неё своей яростью. Потому что я не трахаю её — я мщу, в каждом движении, в каждом вдохе, в каждой судороге.

Она снова дёргается, будто хочет вырваться, и я сдавливаю запястья, прижимаю к стене, срываю с неё крик — глухой, хриплый, как рвущаяся плоть. Но в этом крике уже нет страха. Только то, что всегда было между нами — зло, страсть, ненависть, любовь, смешанные в одну чёрную лаву.