Развод. В плюсе останусь я - Софа Ясенева Страница 9

Поднимает руки вверх, а затем медленно кладёт на стол, будто сдаётся. Но даже в этом жесте слишком много показного — как будто он играет роль, чтобы успокоить меня, а сам считывает каждую мою реакцию.

Если бы боль была физической. Но нет, я буквально клетка за клеткой умираю внутри. Может, у него и не было такой цели, но получилось сделать мне так больно, что я не понимаю, как жить дальше, как верить людям?

Даже измена меркнет по сравнению с тем, что он сказал потом. В конце концов, что такого страшного в том, что муж не удержал в штанах свой орган, по сравнению с будущим ребёнка? Нет, я не согласна с тем, как он поступил, и это тоже непростительно, но отошло на второй план сейчас.

— Вадим, можно я задам тебе вопрос?

Я стараюсь хоть чуть-чуть вернуть контроль над собой. Голос выдаёт напряжение, но не слёзы — их я упрятала глубже, чтобы они не смогли стать последней слабостью.

— Да.

Его ответ короток. Взгляд внимательный, как у хирурга перед разрезом: он считывает мою позу, каждое движение, каждую колеблющуюся деталь. В его глазах нет сочувствия, только интерес к тому, как я теперь себя поведу.

Я нахожу в себе силы отпустить нож, который с глухим стуком падает в раковину, и подхожу к мужу.

Делаю шаг вперёд — не бегство, а проверка границ: выдержит ли он то, что произнесу?

— Ты готов с этим жить дальше?

Слова вырываются из глубины, где сидит страх и надежда одновременно. Мне нужно знать, есть ли место для нас в его будущем, или я одна.

Он опускает взгляд вниз и сжимает кулаки. Желваки на скулах ходят. Неудобный вопрос, понимаю. Но я хочу знать, понимает ли он, что делает? Отдаёт ли себе отчёт, что этот день разделил нашу жизнь на до и после? Как раньше уже не будет никогда. Но в его силах изменить будущее.

Он молчит слишком долго. Каждая секунда растягивается, и я ловлю себя на том, что считаю до пяти, чтобы не закричать, не броситься, не упасть на пол и не плакать так, чтобы не слышать больше его голоса.

Звонок раздаётся внезапно, и Вадим тут же отвечает. Я слышу только короткие вопросы.

Голос деловой и хладнокровный по телефону, и это контрастирует с тем, как нестабильно себя ощущаю я.

— Сколько? Когда? Могу. Выезжаю.

Он проглатывает последние слова. Работа, приоритеты, срочность. Всё то, чему он отдаёт себя без оглядки. Я ощущаю сейчас, что вторична в этом списке.

Когда кладёт трубку, быстро встаёт и направляется к выходу. Он не смотрит на меня, лишь бросает мимоходом:

— Срочная операция, прости, я должен ехать. Поговорим позже.

Секунда, и он исчезает за дверью, а я прямо там сползаю вниз и сижу, уставившись в стену. Я так и не услышала ответ на один из самых важных для меня вопросов. Кажется, Воронцов специально тянул, чтобы не отвечать на него.

Опираюсь лбом о холодный бетон, и слёзы, наконец, текут по щекам, тихо, предательски.

Какая, в сущности, разница? Готов он или нет. Я услышала и увидела сегодня столько, что никакие оправдания не способны спасти его репутацию в моих глазах.

В голове всплывает чёрная лента тех кадров — его равнодушное лицо, её нахальная улыбка, его слова про аборт — и ни одна из картинок не стирается. Как будто кто-то взял и стер из моей памяти всё то, что отвечало за доверие к нему.

Как мне дальше работать с ним? Пусть у нас и разные отделения, но как главврач он пересекается с каждым. Придётся минимизировать контакт, насколько могу.