Мое имя Морган - Софи Китч Страница 92

На какое-то время нам обоим стало чуть посвободнее, но тут Акколон спросил:

— А как для вас, миледи, прошли эти несколько лет? Я имел в виду… – он запнулся, – я знаю, что вы не выбирали этого… но… – Акколон стремительно вскочил с кресла, отчаянно тряся головой. – Простите! Поверить не могу, что допустил такую бестактность! Вы здесь уже больше недели, а я лишь сейчас… – Он снова посмотрел на меня, его глаза блестели стыдом. – Едва только увидев вас, я должен был обратиться к вам со словами раскаяния и попросить прощения.

Я застыла.

— Вам не за что просить прощения, я…

— Из-за меня вас отослали из дома! – воскликнул он. – И вы уехали, не сказав ни слова, чтобы обвинить меня или спасти себя. А я позволил вам… Я закончил обучение, допустил, чтобы сэр Бретель вручил мне шпоры, пока вы томились в заключении за совершенные мною грехи. Какое право я имел спрашивать, как ваши дела? Sacre dieu[19], да какой же я после этого рыцарь! – Он схватился рукой за голову и отвернулся. – Прошу простить, мне надо идти.

Я вспорхнула с кресла даже быстрее, чем он, и поймала его вторую, опущенную руку со словами:

— Не уходите.

Он опустил взгляд на мои горячие пальцы, вцепившиеся в тыльную сторону его ладони, потом вопросительно посмотрел на меня. Мы не стояли так близко друг к другу с момента того последнего объятия много лет назад, и мне следовало бы отодвинуться, но я не могла. Три морщинки появились меж его темных бровей – такие любимые, такие до боли знакомые.

— Я не просила вас уйти, – сказала я. – И не отпускала вас.

Не сводя с меня взгляда, Акколон пошевелил кистью, но мои пальцы крепко сжимали ее.

— Так отошлите, – проговорил он.

— Нет, только не так. Поступки, о которых вы упомянули, не были неправедными, и я замешана в том деле не меньше вашего. Однако ваше рыцарство не подлежит сомнению. Я хотела этого для вас. Вы заслуживаете шпор, уважения сэра Бретеля, вообще всего. Я ни за что на свете не хотела бы этому помешать и не выдала бы вас. – Я помолчала, гадая, сколько правды могу еще ему открыть. – И ни за что не изменила бы того, что было.

Какое-то светлое чувство озарило его лицо. Медленно, очень медленно, он повернул ладонь, и оказалось, что мы держимся за руки.

— Морган, – пробормотал он и постоял так еще мгновение, а потом осторожно высвободился.

Я отошла к окну и положила ладонь, все еще хранящую тепло Акколона, на прохладный каменный подоконник. Через оконный проем вилась лоза розы, и я насчитала на ней двадцать семь шипов, прежде чем он заговорил снова.

— Вы провели несколько лет в клетке, в заточении, ваш дух пожертвовали благочестию, потому что я поступил бесчестно, – услышала я. – Этого ничем не искупить.

Обернувшись, я поняла по его страдальческому лицу, что он верит в свои слова; его годами мучило обостренное чувство чести, терзало раскаяние за тот вечер, когда я отослала его из беседки, а он подчинился.

— Нет, Акколон, – возразила я. – В том, что произошло, нет ни вашей, ни моей вины. И в аббатстве мне было очень хорошо, просто прекрасно. Я училась, получала образование и знания, о которых даже мечтать не могла. Во многих отношениях отъезд в монастырь дал мне свободу.

Он уже качал головой, и его нежелание слушать вместе со стремлением к самобичеванию воспламенили меня.