Рябиновый берег - Элеонора Гильм Страница 96

— Оглобля, наслал бы на них падучую – як же хорошо было бы!

Егорка Рыло и Пахомка хорохорились, подкалывали казаков, грузили на сани мягкую рухлядь, точно то было делом обычным, не унизительным. Только начинало светать, но острожек давно пробудился.

— Чего делают? Сказывай, – велел Трофим.

Ромаха, что все утро провел на башенке, послушно перебирал: три костра горят, вокруг люди. Ужо не спят, ждут, переругиваются, чистят оружие.

Дюково сборище готовится к схватке. А може, для вида готовятся. Думают, что острожек сдастся?

— Ишь чего захотели, – пробормотал Петр, но тут же ощутил, как его пихнули в бок. Не разевай рот, мол.

Хитрое дело удумал десятник. Дед его, донской атаман Трофим Полторы Головы, большой был придумщик – громил литовцев и турок, да все с вывертом.

О том, как Дюшу обдурили, расскажут сыны внукам. Расскажут, ежели Петр справится с поручением. И один в поле воин, если он по-казачьи скроен.

* * *

— От тебя, макитра, много не надо. Глазищами хлопай, улыбайся сладко. Ваше бабье племя сызмальства умеет нам башку дурить.

Афоня пел сладкие песни, просил – словно могла она топнуть ногой да молвить: «Не хочу и не буду!» Сказать такое да взлететь голубицей белой – и подальше от десятника Трофима, от Афоньки, а особенно – от Петра Страхолюда.

Выползало ленивое солнце. Домна принесла румяна да белила, душегрею нарядную, сапожки – будто на ярмарку Нютку собирали, на гульбище, не на погибель.

Какие такие румяна? Ножик надобно отыскать, махонький да острый. Зря, что ль, целую жизнь назад училась у Илюхи в руках его держать да в стену бревенчатую кидала.

Вытащила нож из Ромахиного пояса, пока никто не увидел, не забрал со словами: «Глазищами хлопай, макитра». Сунула его в сапожок. Ай да девка, ай да разбойничья беда.

Домна мазала ее, терла, брови углем рисовала. Страшно, в кого обратила Нютку. Хотя до того ли ей, проданной ворогам? Казаки, собравшиеся у ворот, дружно выдохнули: «О-о-о», Рыло громко присвистнул, а десятник Трофим сказал: «Добро».

Снег блестит на солнце.

Псы – белые морды, черные носы.

Сани (узнала: ежели впрягают псов иль людей, именуют их нартами).

С горою поклажа. Там соболь, куница, лиса – все, что забрали казаки у разбойников. И все, что надобно вернуть.

Нюта – в ту же гору, вместе с мертвыми зверушками.

— Девка, ты нам верь. Ничего худого не случится.

Десятник хотел по плечу ее хлопнуть, но передумал и просто махнул рукою, ободряя морозный воздух.

Села в сани, послушная, полумертвая.

Погодите, а Петр где? Страхолюд где? Хоть бы пришел попрощаться, поглядеть напоследок.

Все здесь. Егор Рыло, Пахомка – с пищалями за левыми плечами. Богдашка, расстроенный, мордаха чумазая, в руках топор, Домна – белая, почти как снег, ее бы теми румянами намазать.

«Где он?!» – чуть не крикнула на весь острожек.

А потом подумала: чего кричать-то…

— Улыбайся, да со всей сладостью, – опять сказал Афонька, будто не слышала их увещеваний.

Нож, Ромахин острый нож, что спрятала она в сапожок, успокаивал больше, чем дюжина дюжин слов. Сыщешь ли в них правду?

* * *

В носу словно сам дьявол. Залез и щекочет… Издевается над Петром, враг рода человеческого. Да полно, какой дьявол! Иное, мягкое, теплое щекочет. Побороть слабую плоть надобно, не показаться раньше времени…