Время ласточек - Екатерина Блынская Страница 97

— Вот я посмотрю, что ты теперь будешь говорить.

На Лизу внезапно напал страх. Такой страх, как будто она сейчас стоит перед стеной огня и нужно войти, обязательно нужно, хоть и горячо, так горячо, что ресницы уже горят.

Филька встал, забросил Лизу себе на живот и, пройдя несколько шагов, повалил ее на кровать.

— Мир сошел с ума, и мы вместе с ним, – сказал он, быстро стащил с себя джинсы и спешно освободил Лизу от лишних деталей одежды.

— Что… что ты делаешь, я же… компьютер, зачем… уйди, Филька… а как же…

— Фигня! Ты же сама… этого… хотела… – и Филька зажал Лизе рот своей нежной ладонью, не знающей ни косы, ни топора, ни ножа с рукоятью, обернутой полоской бычьей кожи.

* * *

Да, вот она – пустота всего. Блаженная пустота. Есть же пустота космоса? Вот она.

Филька сидел перед компьютером и настраивал программы, ловко шуруя пальчиками по клавиатуре. Из колонок орал Кобейн.

Лиза лежала ничком на подушке, как утонувшая Офелия, запутавшись в своих вспотевших волосах, и не могла пошевелиться от стыда и боли.

Сегодня она узнала, что такое предательство. А сколько еще впереди такого, что она узнает? С ужасом – или, что еще страшнее, – без ужаса. С холодным сердцем.

Филька сидел голым и курил «Житан», красиво сбрасывая пепел в экзотическую ракушку, которую Ленусь привезла с Ямайки. В ней, наверное, до этого момента жил океан. Везде живет океан, пока туда впервые не сбросят пепел.

Лиза лежала молча, прикрываясь только волосами.

— Ты красивая, зая. И раньше была красивая, а сейчас еще лучше стала. И что я раньше так не влюбился… – говорил Филька своим бархатным голосом, проникающим во все глубины и даже за.

Лиза молчала.

— Конечно, целоваться ты не умеешь, но это фигня! Чего ты грустишь?

— Я не грущу, я думаю…

— Хорошо тебе? Да вижу, что хорошо… Сейчас станет еще лучше.

И Филька нырнул под одеяло.

— Если захочешь снова переустановить «Винду», зови, – прощаясь, сказал Филька, уперев руку о стену прихожей. – Ты классная, мы потом созвонимся, да? Октябрь наступит… Вот тогда зажжем!

— Зажжем? – переспросила Лиза, уже далеко пребывающая в своих мыслях.

— Да, я тебя научу, – завязывая «мартенсы», сказал Филька.

— Чему?

— Всему крутому, что мне нравится, а, как следствие, тебе тоже это понравится. Ну, врубилась?

— Да… – чуть не плача сказала Лиза, – поняла… Иди…

Филька попытался ее приобнять, но она, как дикая белка, отскочила.

— А, ну да… а то останусь… Чмоки…

И побежал по лестнице, гулко удаляясь и напевая своего любимого Курта.

* * *

Глеб чувствовал, как в нем что-то горит, не сгорая: то ли мольба сквозь километры, то ли горькое колдовство. Он лежал и бил кулаком в стенку буфета, стесывая костяшки. А прошла только одна ночь и один день.

Лиза виделась кометой, уходящей за горизонт. Да, она есть, но ее не видно уже: она там, за горизонтом, захлебываясь московской ночью, пьет с Филькой водку, и Григорьич в своем Бирюлево не едет ее спасать, потому что рассказывает брату про то, как он с работником воровал уток.

Нет ничего, кроме нее. Ни света, ни тени, ни листвы, уже блистающей всеми оттенками плюсовой температуры.

Горе. Выше всех облаков горе – и не вздохнуть.

* * *

Второй день в Москве Лиза провела с сестрой. Они ходили играть в бильярд, в боулинг, в аэрохоккей. Притащилась подруга сестры с парнем Алешей. И все трое зависли в кафе при клубе. Подруга сестры много шутила на скабрезные темы, Ленусь все время ее останавливала, но, выпив немного, стала тоже открыто подкалывать Лизу.