Правило 24 секунд - Юля Артеева Страница 106

— Если думаешь, что я уйду, то ты такой же придурок, как твой брат.

— Я не думаю, что он хотел бы…

Закипаю в секунду. Прикрываю глаза и, оставив собаку в покое, прижимаю пальцы к векам. Говорю в трубку отчетливо:

— А мне насрать, чего вы хотите, а чего нет.

— Маш, у Гордея ОКР, – Ефим тяжело вздыхает, и я слышу, как шуршит одеждой, – если не выходит, значит, не может. Боюсь, от того, что ты это видишь, ему будет только хуже.

— Буду ждать тебя тут, – сообщаю ровно и сбрасываю звонок.

Снова принимаюсь гладить Босса, как будто он игрушка-антистресс. Хочется разрыдаться, но я, конечно, себе не позволяю. Какой в этом смысл? Потом решительно поднимаюсь на ноги и выхожу из комнаты. В коридоре снова застываю. Вдруг Фим прав? Что если я делаю только хуже?

Зажмуриваюсь и вспоминаю Васю. Это ведь почти знакомый мне мелтдаун. Нужно просто знать, как именно коснуться, чтобы он позволил.

Иду к запертой двери ванной комнаты и останавливаюсь около нее. Даже прислушиваться не надо, чтобы распознать тяжелое сорванное дыхание по ту сторону.

Я говорю тихо, но твердо:

— Гордый, я тут. И я никуда не уйду. Просто посижу с тобой, хорошо?

Опускаюсь на пол в узком коридоре и опираюсь спиной о стену напротив. Нервно сцепляю руки в замок, но заставляю голос звучать мягко и ровно:

— Ты говорил, что с тобой нельзя быть наполовину. Вряд ли тогда думал, что это обернется против тебя, но жизнь такая непредсказуемая… Судьба, да?

Наумов молчит, но я слышу, что все так же рвано дышит. Ротвейлер, глухо цокая когтями по линолеуму, появляется из-за угла и снова подходит ко мне. Не спеша ложится и приваливается к моей ноге. Я чешу ему бедро и сообщаю:

— Босс пришел. Я вообще-то его немного боялась, но теперь вижу, что он классный добрый парень. Как ты. Я тебя тоже сначала испугалась.

Делаю паузу в надежде на ответ, но его нет. Зато я слышу, как Гордей садится, опираясь спиной на дверь. Для начала неплохо, а?

— Нужно признать, вы с Ефимом сделали все, чтобы казаться неблагополучными тупыми пошляками. До сих пор не могу поверить, что нахальный мальчик-хулиган оказался таким нежным, заботливым и глубоким. Оценки у меня намного лучше, а мозгов как будто меньше, разве это справедливо?

То ли мне кажется, то ли Гордый по ту сторону тихо фыркает. Ободренная, я продолжаю:

— И вообще-то ты был прав. Может, это глупо, но мне кажется, что я влюбилась сразу. Когда ты на меня посмотрел. Не знаю, сколько секунд мне потребовалось, и что на этот счет сказали бы ученые… Может быть, я сломала бы им всю статистику своей скоростью. С другой стороны, какое нам дело до науки, если мы решили верить в судьбу?

— На хрен судьбу, – раздается едва слышное из ванной.

— Да! – выпаливаю быстро. – Конечно. Она выбирает крайне тупые сценарии. Жестокие. Чудовищные. Но вот я тут, рядом с тобой. Люблю тебя. Как бы я могла любить тебя, если бы не судьба?

— Я больной, Маш.

— Нет. Ты самый лучший, Гордей. Ты мой единственный. Если ты меня оттолкнешь, я убью тебя. Клянусь, – я сжимаю кулаки, и ротвейлер награждает меня неодобрительным взглядом, – ты так получишь!

Слезы жгут глаза, но они ничем мне не помогут. Поднимаю взгляд наверх и часто моргаю. Уходите, уходите, вас тут никто не ждет.

— Я больной… тупой… слабый… и без пяти минут уголовник.