Дедушка влюбился - Юрий Поляков Страница 110

Народу в столовой было мало, а вот если в Акустическом зале записывается симфонический оркестр или академический хор, можно застрять надолго: когда впереди, выстроившись в затылок, стоят артисты в черных концертных фраках и белых манишках, возникает ощущение, будто попал в роман Анатоля Франса и томишься в очереди вместе с рослыми королевскими пингвинами. Но сегодня ни оркестрантов, ни хоровиков нет – простор и малолюдье!

Я положил поднос на полозья, тянущиеся вдоль всей раздаточной, и, продвигаясь к кассе, взял на закуску салат оливье с крабами, полхарчо, судака под польским соусом и компот из сухофруктов – отраду советского общепита. Расплатившись, я огляделся, выбирая свободный столик, потому что стараюсь принимать пищу в одиночестве: еда, как и секс, – процесс интимный, а не групповой. Не скрою – в моей жизни был эпизод многофигурного соития, и у меня осталось ощущение антигигиенического плавания в переполненном бассейне.

Но тут я увидел, как Абрамцев машет мне рукой, кивая на пустой стул рядом с ним. Делать нечего, придется сегодня претерпеть коллективное питание. Профессор, видно, решил наесться на неделю вперед: я насчитал четыре пустые вазочки из-под закусок, да и борща он взял полную порцию, о чем свидетельствовала бордовая кайма, идущая по самому краю тарелки. Рубленый бифштекс с яйцом давался ему теперь с трудом, а впереди ждали вишневый штрудель и кисель из облепихи.

— Присаживайтесь, – пригласил искусствовед, освобождая на столе место для моего подноса.

— Спасибо! Как не расставались…

— Зря вы это, Всеволод Иванович! – упрекнул он, едва я устроился и по старой обшепитовской привычке протер салфеткой приборы. – Ох, и напрасно!

— Вы о чем, Савелий Миронович?

— О Малевиче.

— Положа руку на сердце, вы и в самом деле думаете, что Казимир – гений?

— Я?

— Вы.

— Честно?

— По гамбургскому счету.

Абрамцев внимательно огляделся, убеждаясь, что соседи нас не слушают, потом попросил:

— Положите ваш телефон на стол!

— Пожалуйста. – Я вынул из кармана «Самсунг» и включил экран, показывая, что тайной записи не веду.

— Спасибо, извините… – Профессор подался ко мне и тихо, но страстно зашептал: – Конечно же нет, никакой он не гений! Я же не идиот. Я всю жизнь изучаю «мирискусников». Великий Бенуа от одного имени Казимира впадал в бешенство. В живописи он бездарь, рисовальщик никудышний, колорист тоже так себе, его четырежды не брали в Училище живописи, ваяния и зодчества. Но Малевич – виртуоз прохиндейства! Как и все бездари, он мечтал стать первооткрывателем, основоположником, провозвестником не важно чего. И стал! Никакого «Черного квадрата» в 1913 году и в помине не было, Казимир в ту пору еще кубизм дожевывал. Но ему надо было во что бы то ни стало закрепить свое первенство, так как к 15-му году геометризм проявился уже и у Клюна, и у Розановой… Начались подлоги, выдумки, мифы. Мистификатор тот еще был! Вы правильно сказали: «Черный квадрат» – чистой воды прикол, причем, как верно заметили, сплагиаченный у затейника Альфонса Алле…

Пока профессор, опасливо озираясь, говорил, то страстно повышая, то пугливо понижая голос, я питался, а он с сожалением поглядывал на свой остывающий бифштекс.

— Вижу, Савелий Миронович, вы все это понимаете лучше меня, – прожевав, сказал я.