Верхние и нижние - Галина Калинкина Страница 115

— Ты зачем велодог взяла? Глупо, как глупо! – сердито прошептала Агния.

— Поглумятся и отпустят.

— Да ведь внутрь не попадём, что ты натворила?!

— Натворила, я?.. Если честно, Огонёчек, ты же меня принимаешь за пустышку? Скажи своё мнение обо мне. Я знаю о себе, что я есть. Но что ты думаешь?

— Мнение Бога о нас самое правдивое, но мы о том не узнаем. Вернее, мы можем узнавать из того, что с нами происходит.

— Что за намёки? Ты уходишь от прямого ответа.

— Не к месту сейчас…

Лампа надула губы. Она хотела бы услышать более лестное о себе, хотя, с другой стороны, ловко погасила недовольство за промах с пистолетом. Огонёк почему-то представила, что дубовая дверь сейчас отворится и выйдет кто-то на костылях, предложит им войти. Но почему на костылях? Что за вздор? Навязчивость госпитальных картинок.

Дверь отворилась, и первое, что они увидели, – костыль, вернее, острый конец трости, а потом и всю её, с набалдашником-орлом, и рысью пушистую руку поверх. Человек в «кольчуге» из-за спины вышедшего скомандовал:

— Предъявить документы начальнику!.. Вот они, товарищ Егор…

— О, так вот что за лазутчицы! Евлампия Павловна? Агния Максимовна? Их документов мне не нужно… – рассмеялся Спасов. – Давно ли, дорогая Евлампия, поступили на медслужбу?

— Давно ли, доктор, вы тут… в этих?

— Проходите.

Георгий Фёдорович отступил и, к изумлению ординарца и сопровождающих, любезно пригласил барышень войти. Целый час продолжалась беседа втроём за чаем, к которому девушки не притронулись, отказавшись также и от тельного из осетрины. Сперва шёл любезный разговор, девушки обрадовались знакомому лицу и ясности своего положения – с ними ничего плохого не случится. Далее беседа пошла труднее; узнав, зачем они явились, Спасов наотрез отказался помогать, сообщил о случаях выявления контрреволюционного элемента, двоих уже увезли отсюда, из Офицерского собрания, в ВЧК на Лубянку, в здание бывшего страхового общества «Россия». С остальными разбираются, потому как офицеры царской армии – вредоносный элемент для неокрепшего пролетарского государства, подлежащий перековке или уничтожению. Наконец аргументы закончились – все трое остались недовольны друг другом: Спасов заносчивым тоном Евлампии, Евлампия – циничностью доктора, Агния – обоими, их перепалка не приводила к результату. На словах доктора «эликсир очищения общества» она стала внимательнее вслушиваться, прекратив оглядывать кабинет с разнокалиберной мебелью.

— Да, именно! Есть сведения, что на Ильича готовится покушение. А днями Добровольческая армия заняла Екатеринодар, да, мамочки мои, фактик! Бегут отсюда и встают против нас ваши офицерики. И лучше нанести врагу упреждающий удар, потому как в сердце Родины – в столице её – окопались тысячи внутренних врагов. Динамит под Китай-городом!

Поверх пикировок Лампы и Спасова к Агнии враз пришло понимание бесполезности спора – ведь перед ними и есть тот самый, кого отец называет спятившим, тот самый «реформатик», через колено ломающий человеческие жизни ради нового осчастливливающего проекта – диктатуры пролетариата. Все остальные слои общества пролетариату лишние – «чужая кровь». И все чужие по крови вынуждены стать наблюдателями и свидетелями внезапного массового психологического эксперимента; мало кому удастся из наблюдателей и свидетелей не перейти в участники. Спасов – не случайный попутчик, он – идейный. Убеждённая в правильности своей догадки, Огонёк не знала, как кончить ночную бестолковицу. Но разговор, начавшийся со старорежимного «Чем могу служить?», закончился крикливо-новорежимным «Республика не потерпит!»