Михаил Врубель. Победитель демона - Дмитрий Овсянников Страница 124

— Что именно, Валюша?

— Эта чертова дыра. Эти пропойцы-соседи с их картами и цыганами!

— Если я скажу, что эти люди – моя нынешняя палитра? Ведь среди них предостаточно интересных личностей. Здесь встречаются даже цирковые артисты.

— И артистки? – поинтересовался Серов.

— И артистки тоже, – кивнул Врубель. – И заезжие итальянцы. Ты же знаешь, я всегда рад их обществу. И каждый человек – особенная история.

— Хоть бы и так, – не отставал Серов. – Но я не поверю, что ты вдруг заинтересовался этой стороной жизни. Ведь ты – певец воздуха и света. Тебя, сколько помню, всегда раздражали картины, на которых выписывали вещи вроде тех, что развелись здесь!

— Я, прежде всего, художник. Как бы тебе объяснить, Валюша. – Врубель встал и налил еще чаю в обе чашки. – Как бы это более коротко и ясно… Бывает, что актеры, репетируя спектакль, отыгрывают его события. Чтобы более достоверно сыграть их на сцене, понимаешь? Вот и я сейчас играю. Я играю в провал.

— Все равно не понимаю! – виновато развел руками Серов. – Ведь Мамонтов ценит тебя и доверяет тебе. Ты вроде бы не бедствовал в Абрамцеве, когда заведовал работой керамической мастерской?

— Я и сейчас заведую ею. В любой момент готов вернуться к глине и глазури, дай Бог здоровья Савве Ивановичу. Но речь не об этом. Я живописец. И не могу похвалиться особенными успехами на этом поприще. Мои картины почти никто не покупает. Они остаются товаром, что называется, на любителя.

— Я не понимаю!

— А чего здесь понимать? Я не собираюсь потакать капризам публики. Я пишу то, что хочу писать, и пишу так, как пишу. Ищу и пытаюсь донести до людей то, что удалось найти. Я не брошу этого занятия, пока сохраняю физическую возможность писать картины. Когда кто-то сумел воспринять мою живопись – я доволен и рад, за себя и за него. Когда не сумели, да еще обругали на всякий случай, – что ж, я считаю, что они обкрадывают сами себя. Ведь вся особенность, вся инаковость моих работ – это не мой каприз. Это… – Врубель остановился, подбирая подходящую фразу.

Серов слушал, не перебивая.

— Это красота, – продолжил Врубель. – Та изначальная красота, что послужила материалом для сотворения мира. Истинная красота, которую замечают не так уж часто.

— Но для чего тебе куда-то проваливаться, даже не по-настоящему? – недоумевал Серов.

— Я говорил о том, что эту красоту могут не воспринимать. Так вот, не воспринимают ее гораздо чаще. А что происходит с художником, чьи работы вызывают неприятие?

— Он начинает нуждаться.

— Правильно. Иными словами, его ждет провал. И житье в местах наподобие этого, среди людей вроде Бухвостова. И если уже дошло до такого, важно не опуститься и продолжать работать. Нужно быть готовым к тому, чтобы не растеряться, оказавшись здесь. Поэтому, Валюша, вся гостиница пьяна, а я трезв. Поэтому вся гостиница расхристана, а я умыт, причесан и застегнут на все пуговицы. Поэтому в моем номере нет паутины по углам и слоя пыли, годного для нанесения надписей! Поэтому все заняты черт знает чем, по большей части штосом и выпивкой, а я пишу картину. Пишу потому, что верю в человека, который воспримет ее как должно!

Врубель говорил о провале не просто так. Около полутора лет назад он загорелся идеей снова заявить о себе как о живописце, заявить через работу декоратора, за которой к нему обращались весьма охотно. В конце концов его хлопоты увенчались успехом: художник получил довольно большой заказ. Хозяин старого особняка, инженер Константин Дункер, заказал Врубелю написать на холстах три панно и один плафон. Тему Дункер оставил на усмотрение художника, обозначив лишь связь с эпохой Ренессанса.