Верхние и нижние - Галина Калинкина Страница 129

Рядом с Ртищевым досыпали тревожным сном уставшие от трёх лет войны мужчины, полагающие, что теперь дело спасения страны обойдётся без них, ждущие освобождения от морока, отделившиеся от происходящего. К последним относил и себя – к отделившимся. Но чего добиваются собравшие их здесь?

Над брусчаткой плаца, занятого вповалку спящими, вставал рассвет второго казематного дня – вторника. До семи утра нужно оправиться и из одного хвоста встать в другой. В восемь учётчики продолжат волынку. Он надеялся к обеду или, в крайнем случае, к вечернему чаю быть дома на Ноевых дачах.

К семи утра, за час до начала приёма, к учётным столам выстроилась очередь, которая прибавлялась с каждым часом. Ворота работали на вход, объявления в газетах угрожающе повторяли и повторяли указ, предписывающий офицерам явиться на регистрацию в Красные казармы Лефортова.

Регистраторы явились к полудню, разом, как в строй. Они задержались в штабе, находящемся по соседству – в бывшем Офицерском собрании. Велено ждать указаний. Но промаявшись в безделье, новых вводных регистраторы-учётчики не получили и в двенадцать дня отправились в казармы. Сами они жаловались друг другу, что с ними поступают несправедливо, держа на жаре по девять часов светового дня, не давая карточек учёта, чернил, разъяснений, а главное, поставив их – всего-то десяток – против гидры в несколько тысяч голов. Догадывались они и о возможности нарочной дезорганизации: попотчевать офицериков ожиданием.

Люди в толпе логически предполагали, что учёт ускорит их освобождение. Разумеется, они не могли знать: учтённые не отпускались до особого распоряжения и оставались тут же. А особого распоряжения, которого так все ждали – и арестованные и охранники, – всё не поступало. В двенадцать дня возобновилась процедура переписи, в два часа пополудни подвезли хлеб и наконец установили чаны с водой, к которым пристёгнуто по одной жестяной кружке. По непонятным причинам водопровод не работал. Немедленно выстроился хвост и к воде, пересекаясь с хвостами к хлебу, в уборную, к коменданту и к столам учётчиков. В три часа обещали выдать супу, но не выдали и в четыре. Суп, говорят, подвезли, но не обеспечили раздачу мисок и ложек – разливать не во что. К шести закончилась вода в чанах, а в хвосте не сосчитать сколько народу. Ртищев остановился человек за пятнадцать до кружки на цепочке, которая бесполезно висела сбоку пустой ёмкости. Двое солдат бранились с третьим, по имени Сидор, видимо, старшим среди них. Не могли решить, кому идти таскать воду. Ртищев вышел из очереди, собираясь предложить свою силу таскать. Хотелось что-то делать, а не стоять. Он уже не рвался к учётному столу, догадался: не в регистрации дело. И завершится тут непредсказуемо. Чем кончат? Не самым ли страшным…

— Сидор, тебя как по батюшке?

— Прохор Иваныч.

— А Сидор как же?

— То хфамилья – Сидоров, понимать надо.

— Ты бы, Прохор Иваныч, людям дал напиться.

— Не положена пленёным напиваться.

— Воды дай.

— Не положено.

— Как так? Жаждой пытаете?

— Нешто мы звери… Кабы звери, загрызли б…

В толпе чутко прислушивались к разговору двоих.

— Так где же вода?

— Чем черпать? Вёдер нету, понимать надо.

— Так найдите вёдра!

— Ты, ваш благородь, не командувай тута… Встань обратново… А то колючей проловкой ручки белые свяжем.