Запертый сад - Сара Харди Страница 130

«Я и сейчас слышу ее, – подумал он, – дрожь в голосе, адреналин в крови, ее жертвенность, ее слова, от которых некуда скрыться, которые капают и капают в мозгу, как вода из неплотно завинченного крана».

— Она сказала, что я слишком много знаю. Что это мне надо убежать. Что с ней все будет в порядке. Хотя, конечно, это была ерунда. Она прекрасно знала, что с ней сделают фашисты. Но уверяла, что придумает что-нибудь – будто везла еду родственникам в соседней деревне и испугалась, когда увидела, что ее преследуют. А теперь ей нужна помощь, вы, может, поможете? Нет, никого с ней не было, вам показалось. Понятно, что они на такое не клюнули бы. Там, в кустах, неподалеку, стояла крошечная хижина, где зимой иногда прятались пастухи. Я нагнулся, велел ей обхватить меня за шею, понес ее через поле, пересек ручей и подошел к этой хижине. Я подумал, что, если мы будем сидеть тихо-тихо, не издавая ни звука, есть шанс, что немцы нас не увидят, а их чертовы собаки не унюхают. Мы бы подождали до темноты, и тогда я бы отправился за помощью. Но нужно было, чтобы она вела себя очень тихо, не кричала от боли. Я постарался устроить ее поудобнее и дал свой носовой платок, чтобы она его закусила, если боль станет сильнее. «Станет легче, поверь мне», – сказал я. Снова. Некоторое время ничего не происходило. Немцев мы не видели и не слышали. Я потихоньку начал думать, что нам как-то все-таки удалось сбить их со следа. Что, может, обойдется. Я позволил себе надеяться.

Он закрыл глаза, как будто перенесясь назад через время и пространство. Жужжат мухи, пахнет засохшим овечьим пометом, по стене взбегает ящерица, и Аньес, серая от боли и страха, изо всех сил закусывает голубой платок, подарок Элис. Все это казалось гораздо реальнее, чем церковь, где он сейчас сидит, та церковь, в которой его когда-то крестили. Он торопливо продолжил, как будто случившееся можно было изменить, выложив все с максимальной скоростью.

— Я осторожно выглянул наружу и увидел в кустах отблески шлемов. И тут же в стену вонзилась пуля. Я забился внутрь, присел. Они подбирались ближе; я выстрелил в ответ, два раза. Они ответили очередью. Сидя под стеной, я пересчитал пули – в магазине оставалось четыре, еще две обоймы по шесть пуль в кармане. И все. Я же отправлялся в разведку, а не в бой. Лучшее, на что оставалось надеяться, – что я нескольких человек уложу, прежде чем… прежде чем. Аньес опять сказала, чтобы я убегал, что один я могу спастись. Но об этом не могло быть и речи. Правда. Я бы ни за что не оставил ее. Ни за что. Тут несколько человек рванулись вперед через опушку перед хижиной, стреляя из винтовок. Я выстрелил, один из них упал; я выстрелил еще пару раз; они отступили. Но понятно, что это крошечная передышка, что они сейчас попрут снова.

У него закружилась голова. Но тогда, в хижине, его рассудок работал на полную мощность неизбежного, страшноватого солдатского прагматизма: Аньес не должна попасть им в лапы. И ты не должен.

Голос его звучал теперь так тихо, что Айвенс был вынужден наклониться к нему.

— Знаете, что бы они сделали, если бы она досталась им живой? Они бы ее раздели и передавали друг другу, разорвали бы ее, как тряпичную куклу. Такое случалось в России. Женщины, девочки, дети. Они бы ее избили до полусмерти, притопили, прежде чем вытащить из нее все, что она знает.