Верхние и нижние - Галина Калинкина Страница 138

— Дед?

— Он самый, генерал-лейтенант Римский-Корсаков. Девятерых мальчиков выкупил и похоронил. Пусть хоронили их без почестей, но по православному. По городу ещё рыскали в поисках юнкеров и кадетов, но в морг не сразу заглянули.

— Зельев, отчего вы так близко знаете те восемь дней? Вы тогда здесь… и в морге…

Отделенный взглянул на Ртищева, на вопрошающе смотрящих со ступеней генерала и «прапорщика» и, ничего не ответив, прислонился к чугунной стойке крыши, устало закрыл глаза, мгновенно уснув сидя. Проживание заново тех дней вытянуло из него силы.

Вчерашний разговор, кончившийся внезапным сном отделенного, утром вспомнился в подробностях. Девять гробиков… Ртищев проснулся раньше других из компании «крылечников». Рядом спали, ёрзали, просыпались люди, вымотанные третьими сутками неустройства. Здесь некого стыдиться за свою помятость, несвежесть лица, отросшую щетину – все в одной упряжи, но глаз режет.

Заря вставала мутная, с вязкими облаками. День обещался быть пасмурным. Вспомнились приборы, считывающие прогнозы погоды в Лосином острове и на бедемаровской станции, – как-то там Урванцев без него обходится? Затянувшая квадрат неба над плацем облачность могла бы дать отдохновение от полуденного жара.

Следом проснулся сосед генерала по ступеньке крыльца: с виду прапорщик-первогодок. Разговорились. Он начал воевать в 1914-м, сбежав из дома и прибавив год. Поступил вольноопределяющимся в казачий полк. В 1915-м вышел в командиры полуроты Пехотной дивизии. В начале 1916-го его направили в Лефортовскую пехотную школу на ускоренные полугодовые курсы прапорщиков – и он тут не новичок. Закончил с отличием, вернулся в действующую на Румынский фронт. За участие в тяжёлых боях командованием представлен к офицерскому званию.

— Два дня как получил офицерский чин, и тут грянул Октябрьский переворот. Досада.

Ртищев удивился:

— Так зачем же вы пришли?

— Ну так два дня-то я ходил в офицерах.

Хрипло спросонья окликнул Зельев:

— Вы сами-то, Ртищев, не так же? Недействующий офицер. Не воевали, а явились. Простите, господа, под конец стал свидетелем вашего разговора.

Ртищев не успел объясниться, проснулся Чепрасов и с улыбкой, ожидая от всех догадки, спросил:

— Господа, а вы помните, какой сегодня день? Мне во сне пришло.

— Среда.

— Ничего подобного. То есть да, среда. Но сегодня день нашего производства в офицеры. День выпуска, господа! Вы помните тот август?

Зельев с Ртищевым задумчиво подсчитывали дни.

— Невероятное коварство судьбы – так распорядиться нами: тогда мы – свеженькие подпоручики, алексеевцы-московцы, теперь – пленники стен своего же училища.

— И отметить нечем.

— Сейчас бы шампанского…

— У коменданта спросите. Видел в открытое окно, как он Mumm в походную кружку наливал.

От Изместьева ворох новостей. По слухам, в среду учётные столы снова будут открыты не раньше полудня вместо обещанных восьми утра. За стенами, говорят, днём собирается внушительная толпа родни, требующая освобождения арестованных. К ночи толпа разрежается. Прошёл слух, что разрешены передачи от родственников, первые поступили и осели у коменданта. В списке разрешённого хлеб, яблоки, квас, папиросы. Запрещены водка и почему-то сельдь. Но пока непонятно, как отыскать в толпе того, кому передача причитается. Полностью остановлены выкупы на волю. Ни залог, ни ходатайство не помогут. Этот вопрос на контроле местного ВЧК в штабе Офицерского собрания. Новый слух – ищут генералов и полковников. Их, якобы, выявляют для регистрации вне очереди и препровождения. Препровождения куда, никто сказать не может.