Утесы - Джули Кортни Салливан Страница 147

В память о Полли, 6 июня 1851 года – 12 декабря 1851 года

Нашему Уильяму, 17 сентября 1852 года – 9 сентября 1853 года

Я опустилась на колени и помолилась за детей и Ханну. Бедная женщина, ей, должно быть, очень страшно. В Общине Субботнего озера нам рассказывали, что дети матушки Анны умерли, потому что она согрешила. До этого самого момента я никогда в том не сомневалась. Но Ханна не могла совершить ничего такого, что навлекло бы на нее такую страшную трагедию. Мне хотелось ее успокоить, сказать, что на все воля Божья, но я так и не набралась смелости заговорить на эту тему.

Через несколько недель среди ночи меня разбудил крик. Ханна звала меня. Я бросилась к ней и поняла, что врач уже не поспеет. Между ног показалась детская головка. Не верилось, что такая большая круглая голова может пролезть наружу, и тем не менее я увидела это своими глазами. Кровь насквозь пропитала простыни и капала на деревянный пол. Ханна застонала, а потом завыла. Я в жизни не слышала таких страшных звуков.

Ребенок не кричал. Ханна сказала, что чувствует: он не выживет. Я не знала, правда это или нет. Я никогда не видела новорожденных. Маленький Альфред прожил два дня. После смерти сына Ханна еще день и ночь его баюкала. Она рассказала о других детях, которые умерли. Годовалого Уильяма унесла скарлатина. Полугодовая Полли умерла по неизвестной причине. Врач сказал – от инфекции. Но она болела с самого рождения. Всего у Ханны было семь беременностей.

Пришла Элис и закричала, увидев на руках у Ханны мертвого ребенка. Она настояла, чтобы мы позвали врача. «Зачем ты разрешила ей взять его на руки?» – накинулась она на меня, но я не понимала, что плохого сделала. Это был ребенок Ханны; она имела право взять его на руки.

Когда пришел врач, меня отослали прочь, но я слышала, как они с Элис умоляли Ханну отдать ребенка. Вскоре врач ушел с коробкой, накрытой тряпицей. Я вспомнила женщину, с которой ехала на поезде из Портленда: та везла клетку с двумя попугайчиками и, когда они принимались слишком громко щебетать, накрывала клетку простыней.

Элис сказала, что утром вернется, но на рассвете начался буран, и за стеной снега не стало видно океана. Элис не пришла. Никто не пришел.

Слушать рыдания Ханны было невыносимо. Я никогда не видела, чтобы человек так сильно горевал и так крепко любил. На второй день я принесла ей ужин, оставила на столике у кровати и собиралась незаметно уйти, когда Ханна сказала:

— Пожалуйста, не уходи.

Она похлопала по краю матраса. Я села и стала гладить ее по спине, пока она плакала. Так продолжалось несколько часов. Наконец я зевнула, выбившись из сил, и Ханна произнесла:

— Прости меня, Элиза. Ты устала. Приляг.

Я прилегла. Ночь мы проспали обнявшись, как когда-то спали с сестрой.

Ханна мучилась от боли, почти не притрагивалась к пище и с трудом отрывала голову от подушки. Я помогала ей мыться, бережно стягивала хлопковую сорочку, окунала полотенце в таз с теплой мыльной водой и ласково проводила по ее спине, рукам, шее и ногам.

Погода не способствовала выздоровлению. Уже к середине дня в комнатах становилось темно, как в полночь. Холод прокрадывался в дом; ветер сотрясал оконные рамы. Однажды ночью я проснулась от звука разбившегося стекла. Чернильница на столе замерзла и лопнула.