Михаил Врубель. Победитель демона - Дмитрий Овсянников Страница 159

Между тем из Императорской Академии художеств пришла отрадная новость – Врубелю присвоили звание академика «за известность на художественном поприще». Положенный в таких случаях портрет академика взялся написать друг Врубеля Серов.

— Серов – это превосходно! – со спокойной радостью проговорил Врубель. – Он берет верный тон, верный рисунок. Разве что восторг ему неведом…

Увы, Серова ждала задача не из легких, и беда заключалась не в мастерстве художника. Серов привык писать так, как видел. Там, где Врубель мог прибегнуть к стилизации, Серов писал с фотографической точностью. А больной Врубель оказался совершенно неподходящей натурой для парадного портрета.

— У меня проклятое зрение, – пожаловался Серов. – Я вижу всякую мелочь, каждую пору на теле. Это гадость! Мой зрительный аппарат, он точно фотографический!

— Постараюсь помочь, чем сумею, – отозвался Врубель.

Аккуратно причесанный и выбритый, одетый во все чистое, он выпрямился, как делал это прежде, когда в споре считал себя правым.

— Так, хорошо! – попытался улыбнуться Серов, правда, без особого успеха. – Тебе не тяжело позировать?

— А тебе рисовать?

— Нисколько!

— Ну, то-то же! Ты только не молчи, говори, если можешь говорить за работой. Я вот не могу. Расскажи мне что-нибудь.

— Ну, то, что мы оба признаны академиками, для тебя не новость. – Серов сказал первое, что пришло в голову. – Мне подумалось, если жить долго, то можно дожить до признания!

— Ты прав, – слабо улыбнулся Врубель. – Вот и ты, и я дожили! А ведь я много старше… Я жил во все времена.

Здесь его голос внезапно изменился. Он сделался глухим и низким, зазвучал отстраненно, постепенно набирая странную силу:

— Я помню, как изменялся мир… Как воздвигались и рушились царства, как некогда могущественные народы уходили в небытие… Я помню Элладу, помню величие и упадок Рима, помню орды гуннов, помню вандалов на улицах Вечного города… Огонь, яростный огонь, пожирающий старый мир, но не способный пожрать всего… И не способный сотворить нового! Не способный переплавить людей и отлить их в новую форму, более совершенную, чем раньше…

Серов насторожился. Украдкой перекрестившись, он с удвоенной скоростью принялся рисовать.

* * *

Вскоре Врубель окончательно ослеп.

— Чернота… – сказал он, обращаясь к навестившей его сестре. – Кругом чернота… Ты же знаешь, милая Нюта, что черный цвет – это не цвет? Это отсутствие всякого цвета…

Теперь любое привычное занятие сделалось для художника невозможным. Он не мог ни рисовать, ни читать. Он пытался угадывать цвета в звуках музыки, ощущениях тепла и холода, даже во вкусе лекарств, но все это не могло заменить утраченного зрения.

Сестра Анна часто навещала больного и читала ему вслух, Надежда пела и играла для него, особенно часто – «Сирень», любимый романс художника.

— Сирень, Надя, да… – вздыхал Врубель. – Ты ведь помнишь мою картину, ту, где сирень цветет?

— Помню, Миша. И сирень, и ту бледную черноволосую нимфу возле нее.

— Это Татьяна Ларина, – поправлял художник. – Надя, Надя! Спой мне еще. Твой голос – он чистая акварель…

Иногда художника навещали друзья.

— Вы узнаёте меня, Михаил Александрович? – прогудел могучий голос.

— Не припоминаю, сударь.

— Тореадор, смелее! Тореадор, тореадор!

— Савва Иванович! – улыбнулся Врубель.