Отречение - Алиса Клима Страница 18

Ровно без четверти двенадцать пришел конвой; там был и Паздеев. Они вывели Анисью на плац. Было холодно. Свет от прожектора над ШИЗО освещал площадку. На плацу курил Грязлов. Он приказал поставить Анисью под гору, поднимавшуюся к бане. Паздееву было приказано занять позицию. Все происходило быстро. Анисья одиноко стояла темной хрупкой фигурой в белом луче прожектора, словно готовясь к монологу на сцене.

— Целься! Целься в голову, – приказал Грязлов.

Паздеев нерешительно поднял винтовку и услышал, как Грязлов скомандовал: «Огонь!» Но выстрела не последовало. Грязлов в бешенстве подбежал к Паздееву. Тот сказал, что вышла осечка. Анисья вдруг стала хохотать – громко, заливисто, дико.

— Даже это не можешь! – крикнула она Грязлову.

— Стреляй! Баба! – взвизгнул Грязлов, словно боясь ее голоса.

В этот миг ворота заскрипели, и Грязлов увидел сани Кузьмича. Кузьмич хотел слезть с саней, но Вера поняла, что казнь уже приводилась в исполнение, вырвала у Кузьмича листок, подписанный Ларионовым, и бросилась прямиком к Грязлову.

Анисья вдруг закричала:

— Гад он, гад! Не верьте ему! Будь он проклят!

Она бросилась навстречу Вере, и тут Грязлов выхватил свой наган, и раздалось несколько выстрелов. Анисья все продолжала бежать, но потом вдруг как-то неловко подвернула ногу и упала на спину. Вера кинулась к ней.

Она подняла со снега голову Анисьи.

— Он подписал! – шептала Вера, дрожа всем телом и показывая Анисье листок. – Ты спасена.

— Поздно… дура ты, – произнесла Анисья, а потом приподняла голову, и в глазах ее что-то блеснуло, когда она увидела подпись Ларионова. – Повезло ему…

Анисья казалась Вере как никогда красивой.

— Ты поправишься, – тряслась в исступлении Вера, к которой уже спешили конвоиры.

— Дура ты, дура, – прошептала Анисься, и на лице ее, некогда цветущем и прелестном, как магнолия, промелькнула слабая улыбка. – Ты хоть поживи, слышишь, дура… – Она вдруг сжала ворот Веры и прошептала: – Из…

Потом внезапно затихла. На лице ее уже не было ни радости, ни борьбы, ни сожаления, ни боли. Она была похожа на греческую богиню; только остекленевший взгляд говорил, что она мертва. Вера бросилась к Грязлову, стоявшему безучастно в стороне. Она сунула ему листок.

— Вы ответите за всё! – сказала она сквозь зубы, дрожа как эпилептик, не в силах контролировать свое тело.

Конвоиры взяли Веру и повели в барак – Грязлов побоялся сажать ее в ШИЗО. Кузьмич снял шапку и побрел распрягать лошадь.

— Паздеева в ШИЗО на трое суток за невыполнение приказа! – крикнул он и вернулся в дом Ларионова.

Тело Анисьи лежало посреди плаца, и снежинки быстро начали укрывать ее сначала поодиночке, а потом пеленой. Вскоре двое охранников схватили ее за руки и поволокли на задний двор, где она должна была ждать захоронения, метя плац ее вороными кудрями на откинутой безжизненной голове. Казнь состоялась.

Бледная и строгая, Вера вошла в барак. Инесса Павловна и Полька ринулись к ней.

— Ира, где ты была?! Что случилось?!

Она прошла на свое место и села на вагонку.

— Ира, что с тобой? – спросила Лариса Ломакина, притулившись к ней.

Вера мотала головой, не в силах облечь в слова то, что она чувствовала.

— Мы слышали выстрелы, – сказала Полька Курочкина. – Кто стрелял?.. В кого стреляли?

Вера встала и разобрала постель. Она легла и накрылась одеялом. Ее знобило.