Чернобыль, любовь моя - Надежда Петренко Страница 21

Саму аварию и первые пару месяцев после нее здесь называют «война». Кажется, у Андреева с «войны» серьезные проблемы со здоровьем: много «хватанул».

— Наденька, вы не волнуйтесь, здесь не страшно, – говорит он, вставая, и я замечаю, что он с трудом передвигает ноги. – И очень просто все: например, самая эффективная радиационная защита – ходить там, где все ходят, и мыть руки почаще… Ну, яблоки, конечно, и всякую там малину лучше не есть немытыми…

Хм… «немытыми»… Я-то была уверена, что есть все это запрещено вообще. Я слегка удивлена правилами радиационной безопасности в его изложении, но слушаю с удовольствием: Андреев мне интересен. Он же говорит с удовольствием: нашел благодарного слушателя. Вовка, кажется, тоже доволен, что мы с его шефом нашли общий язык. Единственный человек в этой компании, который почему-то не рад, – это Рита. Весь вечер она мрачно и подозрительно смотрит на меня. Разговора у нас с ней не получается, она почти все время молчит.

Прощаясь, Юлий Борисович приглашает в случае необходимости обращаться к нему в любое время.

Очень хочется есть – в домах здесь не угощают, держать продукты и готовить формально запрещено, а фактически – неудобно, так как нет ни времени, ни кухонь и плит, ни холодильников, ни продуктов в магазинах. «Кормоцех» как раз через дорогу, и мы направляемся туда ужинать. Издалека видно, что у входа – толпа, что бы это могло означать?

Это означало всего-навсего, что ужина сегодня не будет. Столовую закрыли на час раньше, и те люди, что не бежали сломя голову есть, как только она открывалась в шесть вечера, а, к примеру, имели привычку работать допоздна, остались до завтра голодными. Картина была прелюбопытная. Около восьми магазины, где можно было бы купить хотя бы банку консервов, уже закрыты, как и стеклянные двери СТО. А перед этими девственно закрытыми дверьми стоят человек сто в защитных костюмах, в грязных робах, и с недоумением и растерянностью вглядываются в стекла… Минут через десять двери, наконец, открылись, и вышла женщина в белом халате.

— Не стойте, говорю вам! – закричала она. – Сказала же: все, ждать бесполезно, кухня не работает, нет воды!

По толпе покатился глухой недовольный ропот.

— Так что ж, завтра можно и на работу не выходить тогда, что ли? – выкрикнул кто-то.

— Это ваше дело, нас не касается! – заорала в ответ тетка и исчезла за стеклянными дверьми.

Постояли еще минут десять. Опять появилась тетка. Кто-то сообразительный закричал:

— Дали бы тогда хоть сухой паек! А то что же, спать-то голодными ложиться?

— Да не будет вам ничего, я сказала! – Эта тетка орала так хамски, что я на месте голодных ликвидаторов ее давно бы убила.

Мы пошли домой. Потом выяснилось, что еще минут через двадцать работники столовой вынесли-таки народу подносы с хлебом.

* * *

Дома, то есть в грязной перенаселенной квартире, в нашей комнате, от обеда оставались две пачки сметаны. Мы вскипятили воду, что было строжайше запрещено, кипятильником и сели пить чай, голодные и потрясенные. Я никак не могла понять, как же можно не кормить людей, которые весь день работали на ликвидации последствий чернобыльской аварии – здесь, в этой ужасной Зоне, где полноценное питание является одним из необходимых компонентов радиационной защиты организма?!