Проект по дружбе - Юля Артеева Страница 3

— Я могу, – начинаю я, но голос хрипнет, и мне приходится откашляться и начать заново, – я могу сделать проект одна?

— Нет, Гольцман, в этом и смысл, чтобы исследование о разнополой дружбе проводили девушка и молодой человек.

Я не сдаюсь:

— А я могу взять другого напарника?

— Вы слишком много торгуетесь. Теперь нет. К тому же это прекрасно, что у вас разные взгляды на тему исследования. В споре рождается истина.

Возмущение снова перехватывает мне горло.

— Жень, выдыхай, – Алина наклоняется ко мне и успокаивающе поглаживает по плечу.

— Я согласен, – вдруг говорит Шмелев.

Оборачиваюсь к нему и в немом шоке шарю взглядом по его лицу. Он красивый. И знает об этом. Что делает его характер еще более мерзким. Но черты лица у него, безусловно, как на картинке. Чуть заостренный прямой нос, яркие изогнутые губы, серые глаза со смешинкой. Ямочки на щеках, девчонки по ним просто сходят с ума, я много раз слышала. Он мне улыбается и становится похож на сытого кота. Прищуриваюсь и пытаюсь понять, зачем Яр это делает.

— Да ладно тебе, не хочешь получить автомат? – говорит он. – Нам-то самим не обязательно дружить ради проекта о дружбе, разве нет?

— Ну, – неуверенно начинаю я и почти готова уже признать, что он прав.

Но тут Шмелев все портит. Говорит:

— Давай, Жендос, это не больно.

— Я сто раз просила так меня не называть! – закипаю моментально. – Ты знаешь и все равно каждый раз так делаешь!

— Гольцман, остынь. Давай потерпим друг друга, мне реально нужен этот экзамен, – говорит он внезапно устало.

Я замолкаю, а потом нехотя соглашаюсь:

— Мне тоже.

Алина постукивает меня пальцем по руке:

— Жень, препод.

Я перевожу взгляд на Вячеслава Анатольевича.

— Мы сделаем, – говорю через силу.

— Что ж, вот и чудно. Итак, вернемся к теме. Концепция дружбы появляется еще в Древней Греции…

Я склоняю голову и смотрю в свой идеальный конспект. Я только что согласилась работать со Шмелевым над проектом. У меня что, помутнение рассудка случилось? Очевидно же, что он все испортит. С другой стороны, лучше это, чем пересдача. Меня от одной мысли передергивает.

В конце лекции я собираю ручки в пенал и придерживаю Ярика за плечо, когда он проходит мимо. Тут же отдергиваю руку. Но он остается стоять рядом со мной.

Говорю:

— Задержись, побеседуем.

— О чем? – он нетерпеливо переступает с ноги на ногу.

— Шмелев, – я теряю терпение, – мы с тобой теперь завязаны, нравится тебе или нет. Надо обсудить, как будем делать проект.

— Да ясно как. Ты сделаешь, а я просто примажусь.

От такой наглости я снова немею. Раскрываю рот и удивленно распахиваю глаза. Яр прыскает и со вкусом хохочет:

— Релакс, Жендос. Сделаем все вместе.

— Я же просила не называть меня так!

— Ну, видишь, зато к тебе вернулся дар речи. Ладно, есть идея, Гольцман.

Я недоверчиво смотрю на него исподлобья. Складываю руки на груди. Интересуюсь:

— Какая же?

Шмелев садится на ближайшую парту, взъерошивает темные волосы. Он постоянно зарывается пальцами в свои волосы, и они непослушными вихрами торчат в разные стороны, но выглядят неизменно стильно. Сообщает:

— Теория по большей части будет на тебе, уж извини.

— Не извиняю. Будем делать все пополам. Я за тебя пахать не собираюсь. Понял?

— Гольцман, ты идеалистка, я никогда не сделаю что-то настолько хорошо, чтобы ты была довольна. Тогда какой смысл?