Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Алексей Варламов,Владимир Березин,Елена Колина,Майя Кучерская,Денис Драгунский,Анна Матвеева,Леонид Абрамович Юзефович,Сергей Шаргунов,Марина Москвина,Се Страница 39

— Там не скальпель, Анна Андреевна, там другое. Просто у меня есть знакомый косметолог, очень хороший… Вы, может быть, не знаете, операция пошла ей на пользу.

— Ну конечно, ты много знаешь!.. Раньше нас любили такими, какие мы есть…

— И теперь то же самое, Анна Андреевна!

— Пожелать смерти близкому человеку. Да ведь это ж чудовищно, просто чудовищно.

— Не было такого, – сказал Стив.

— Не было? А на пляже в Египте?

— Анна Андреевна! Всё было не так. Линда заплыла далеко, я ждал её на берегу. У меня мелькнуло в голове, вдруг она утонет, вдруг на неё нападёт акула. Что делать тогда? Только мелькнуло. Я не пожелал ей смерти. Честное слово, Анна Андреевна.

— Это будешь не мне рассказывать.

— А кому?

Она не ответила.

Стив налил ещё себе и нервно выпил.

— И ещё попрошу вас, молодой человек, – она перешла с ним на “вы”, – пожалуйста, перестаньте распространять слухи, что “будка” и “будущее” однокоренные слова.

— Это было давно, Анна Андреевна.

— Не очень давно. Не далее как в прошлом году на конференции по известному поводу вы читали свои переводы, а заодно высказали предположение, что Ахматова комаровскую дачу нарекла “будкой” в честь глагола “будет”…

— Я объясню, как было. Мне тогда показалось, что вы слово “будка” могли бы интерпретировать в стиле Хлебникова, как неологизм, восходящий к слову “будет”. Помните, “будетляне” у Хлебникова? Мне показалось, что, произнося “будка”, вы должны были вспоминать “будетлян”. То есть из глагола “будет” вы как бы производили существительное с уменьшительным суффиксом. “Будка” – это как бы приватный фрагмент будущего, может быть, даже квант будущего, но очень личного, не связанного с большим временем. Если переосмыслить вашу метафору “бег времени”, это не “бег”, а “шаг”. Просто “шажок”. “Шажок” в предстоящем. Вот, скажем, сейчас – здесь и сейчас. “Будка” – это микрособытие, понимаете? Так мне тогда представлялось. Теперь я не держусь за эту идею. Она мне давно уже показалась сомнительной.

— Сомнительной? И это вы говорите мне? Не сомнительная, а бредовая!

— Согласен, – охотно покорился Стив.

Помолчали.

— Анна Андреевна, может быть, это лишнее, но я должен сказать вам: я чрезвычайно высоко ценю ваше творчество и просто люблю вас как человека. Это единственная причина, по которой я здесь.

— Знаю, знаю, – пробормотала Ахматова и вдруг повеселела. – Что же получается? Прошлое – это, что ли, прошловка, да?.. Нет, прошивка!.. А настоящее? – Она глухо засмеялась. – Что ли, настойка, да?

Стив тоже засмеялся – принуждённо. Странно было, что разговор только о нём. А столько можно было вопросов задать!..

— Прошивка, настойка, будка, – похохатывала Ахматова.

— Анна Андреевна, а вы сейчас пишете?

Смех её медленно затухал. “Не надо было”, – подумал Стив.

Замолчала. Стив слышал её тяжёлое дыхание.

— Только в стол, – тихо сказала Ахматова, настолько тихо, что Стив мог и ослышаться, и добавила ещё тише (да так ли сказала?): – Цензура была, а тут ещё круче.

Вспомнил! Не рассказать ли ей о цензуре весёлое? Как он сам нашёл цензурное вмешательство в советское издание “Робинзона Крузо”. Он один знает секрет “Робинзона Крузо”, вышедшего в Ленинграде в 1955 году, – в область его интересов эта книга попала совершенно случайно. Чем же данное издание отличается от всех английских? А вот чем. О том, что Робинзон делал стул, там сообщается в записи от 12 ноября, тогда как в оригинале он мастерил стул – 7-го. Так в дневнике Робинзона. Ещё бы! 7 ноября – священный день, Анна Андреевна знает. А тут стул какой-то. Смешно же, нет? Очень смешно. Стив гордился собой, это он сам обнаружил. Но рассказать Ахматовой не решился. О цензуре Ахматова понимала больше его.