Михаил Врубель. Победитель демона - Дмитрий Овсянников Страница 4

Прямо на полу перед самой стеной, на которой висела картина, человек раскрыл саквояж – тот оказался наполнен инструментами живописца, – взял палитру, кисти и краски и приступил к работе. Однако прежде он встал, по-особенному выпрямившись, и несколько минут, не отрываясь, смотрел в глаза крылатой фигуры, изображенной на холсте. Губы его шевелились, как будто человек беззвучно произносил что-то. Затем он незаметно кивнул изображению, после чего принялся писать.

Человек накладывал краски широкими смелыми мазками поверх готового изображения. Художник переписывал лицо фигуры – оно смотрело сквозь раму, образованную изломом тонких рук. Странный художник работал так, как будто видел перед собой не картину, но чистый, едва загрунтованный, холст. Его небольшие светлые глаза, до сих пор спокойные до безразличия, разгорались едва ли не с каждым новым мазком. Первым в них засветился интерес, вскоре его сменил азарт, затем наступил черед лихорадочного возбуждения, за которым следовало ждать вспышку ярости.

Человек писал сосредоточенно и скоро. Время шло, в зал уже заходили посетители, их становилось все больше, и художник все сильнее торопился. Но это мало походило на обычное стремление быстрее завершить работу. На посетителей выставки художник совершенно не обращал внимания – казалось, его раздражает сама картина, над которой он продолжал трудиться. Теперь художник смотрел на нее и двигался так, будто написанная на холсте фигура была живой, мало того – подвижной и весьма увертливой.

Человек отходил подальше, чтобы осмотреть свой труд, затем снова приближался к картине – полубоком, выставив вперед согнутую в локте правую руку, в которой держал кисть. Он двигался резкими шагами – на носках, чуть согнув колени, то к написанному на холсте лицу, то обратно. Кисть в его руке теперь наносила мазки быстрыми, почти неуловимыми постороннему глазу движениями. Положив несколько мазков, человек отступал от картины, всякий раз меняя траекторию. Пару раз его движения походили на попытки уклониться, как будто фигура с картины грозила ударить своего создателя.

Человек смотрел на полотно с вызовом. Он бормотал вслух, все громче и громче, уже не заботясь о том, что его слышат. Однако никто, даже прислушавшись, не смог бы понять этих жарких речей – фразы вылетали обрывками. В придачу звучали они на разных языках: человек переходил с русского на древнегреческий, потом на латынь, а то вдруг начинал сыпать немецкими и английскими фразами. В итоге получалось нечто невообразимое. В глазах художника разгорелся теперь совершенно нездоровый огонь. Серые волосы, вначале аккуратно зачесанные назад, уже успели растрепаться и теперь торчали в разные стороны. Лицо художника оставалось бледным, однако по нему градом катился пот.

Нетрудно догадаться, что это странное действо вскоре начало привлекать внимание посетителей выставки.

— Ну и движется он! – вполголоса сказал один другому. – Ни дать ни взять фехтовальщик!

Под кистью странного человека лицо написанной фигуры преображалось. Прежде оно смотрело печальным, скорее даже спокойным и задумчивым. Сейчас же его тонкие черты искажала свирепая гримаса. Лицо сделалось еще темнее прежнего. Нечеловечески большие глаза остались широко распахнутыми, однако теперь они налились кровью. Художник добавил синевы, отчего злобный взгляд крылатой фигуры сделался фиолетовым, как грозовая туча, готовая вот-вот перечеркнуть небо холодным росчерком молнии. И такое же сходство с клубящейся грозовой тучей получила косматая грива черных волос, обрамлявшая лоб фигуры. Но эта туча уже не отливала фиолетовым – беспросветно черная, как довременная тьма, лишенная контуров, она как будто рвалась из глубины картины, хищно протягиваясь навстречу зрителю.