Хроники Раздолбая. Похороните меня за плинтусом-2 - Павел Санаев Страница 4

Дружба с карандашами началась у Раздолбая в шесть лет, когда его положили в больницу с подозрением на аппендицит. Тогда он увидел в игровой комнате выставку детских рисунков на тему «Миру — мир!» и решил добавить к ним что-нибудь от себя. Картинку «наш ответ копеталистам» он нарисовал сразу после завтрака, а после обеда маму вызвала на разговор больничная воспитательница со звучным именем Владлена Мартыновна.

— Мне кажется, вам нужно серьезно заняться мировоззрением вашего мальчика, — сказала она и положила на стол рисунок с изображением «копеталиста» в цилиндре и длиннополом сюртуке, карманы которого оттопыривали связки ракет. Такие «копеталисты» часто встречались в газетных карикатурах, и в этом образе не было ничего крамольного. Но на рисунке Раздолбая над головой «копеталиста» висела на ниточке огромная атомная бомба, а к ней стремительно подлетал белый голубь с надписью «СССР» на крыльях. В клюве голубя были зажаты ножницы.

— Вы понимаете, что ваш ребенок изображает наше миролюбивое государство агрессором? — пояснила воспитательница, понизив голос до полушепота. — Видите, какая здесь просматривается подоплека?

— Ему шесть лет, что он может смыслить в таких вещах! — испуганно запричитала мама.

— Он, конечно, не смыслит. Но ваше дело сделать так, чтобы смыслил, а мое — обратить на это внимание. Думаю, мы друг друга поняли.

Владлена Мартыновна порвала рисунок крест-накрест и выбросила в урну, а мама неделю страдала бессонницей, прикидывая, напишут ли из больницы письмо парторгу ее музыкальной школы, или все обойдется, — обошлось. За «подоплекой» никто не обратил внимания, что для детского рисунка «наш ответ копеталистам» был на удивление хорош.

В следующий раз Раздолбай взялся за рисование в первом классе. Одноклассники играли на переменах в пластмассовых индейцев, а у него подобных игрушек не было. Чтобы не быть в компании лишним, он вооружился фломастерами и нарисовал в тетради сцену жестокого убийства одинокого ковбоя тремя команчами. Ковбой успевал подстрелить одного команчи из револьвера, но другие индейцы одновременно пронзали его грудь копьем и сносили голову томагавком.

— Зэкинско! — в один голос воскликнули друзья, и за одну перемену Раздолбай стал всеобщим кумиром.

Оказалось, что так рисовать в классе никто не умеет. В то время как художественных способностей сверстников хватало только на грубое изображение «аэровафли» в мужском туалете, Раздолбай с легкостью рисовал человеческие фигуры, лица и даже передавал мимику. «Аэровафлю», впрочем, он тоже нарисовал, и туалет на верхнем этаже посетила вся мужская часть школы, включая директора, который тут же распорядился закрасить художество побелкой и провел суровое дознание во всех классах старше пятого. То, что грозный мужской орган, летящий на перепончатых крыльях сквозь тучи, так мастерски изобразил первоклассник, директору даже не пришло в голову.

Смекнув, что рисунки повышают его авторитет, Раздолбай стал выдавать что-нибудь новенькое почти каждый день. После индейцев и ковбоев он рисовал пиратов, потом роботов, потом гоночные автомобили и суперменов. В третьем классе он попробовал рисовать красками, и удивил уже не только друзей, но и классную руководительницу, которая предложила ему испытать силы в районном конкурсе. Считая, что в рисовании ему нет равных, Раздолбай снисходительно согласился, написал свою лучшую акварель и, заняв четвертое место, разревелся прямо на церемонии награждения. Напрасно его пытались подбодрить, объясняя, что первые три места заняли восьмиклассники, занимавшиеся в изостудии. Привыкнув, что его умение приносит моментальный успех, он был безутешен, после того как не попал даже в число призеров. Значит, он не лучший! Значит, восторженные похвалы друзья расточали только потому, что не видели никого способнее! Теперь они узнают, что есть кто-то лучше его, и чем он сможет перед ними гордиться?! С того дня он перестал рисовать, а друзья не могли взять в толк, почему душа компании и без пяти минут лидер класса стал вдруг тихоней и надолго ушел в тень.

Схоронив свое творчество в старом фибровом чемодане, Раздолбай не думал, что через семь лет эксгумирует его, пытаясь найти свое место в жизни. Он смахнул с чемодана пыль, щелкнул замками из помутневшей латуни, поднял крышку и понял, что подставился.

— Решаем серьезный вопрос — выбор института, профессии, а здесь… — досадовал он, перебирая рисунки. — Роботы с пулеметами, пираты с алебардами… Тьфу, детский сад! Только «аэровафли» не хватает!

Картинки, рассчитанные на восторг первоклассников, не могли впечатлить родителей настолько, чтобы они отнеслись к ним серьезно, — это было понятно. Но еще понятнее стало Раздолбаю, что ничего, кроме рисования, у него в жизни не получалось. Отступать было некуда. Он нашел на дне чемодана карандаш и точилку, перевернул один из рисунков и за десять минут набросал на чистой стороне листа портрет Александра Блока, гипсовый бюстик которого прижимал к буфету стопку коммунальных счетов. Еще через пять минут его будущее считалось решенным.

— Год будет заниматься с правильным репетитором и поступит в Суриковский институт, — твердо заявил дядя Володя, пораженный, что приемный сын оказался способным художником, а не конченым лоботрясом.

— Володенька, а потом-то что? Портреты на Арбате писать? — усомнилась в правильности решения мама.

— Потом пойдет ко мне в издательство. У хорошего художника при сдельном окладе до трехсот рублей в месяц выходит.

Триста рублей показались маме огромной зарплатой, и больше она не сомневалась. Жизнь Раздолбая снова стала определенной, но неожиданно одинокой. Друзья-одноклассники поступали в институты сразу после школы и были заняты; кто не поступил, как Маряга, отправились топтать кирзу. Раздолбай с огорчением обнаружил, что ему не с кем пойти гулять, не у кого добыть новую магнитофонную запись. От скуки у него появилась привычка спать допоздна, и он стал просыпаться далеко за полдень.

— Вставай! Смотри, что творится! — кричала ему мама, прикованная к утренним телерепортажам со Съезда народных депутатов.

Раздолбай мычал и закрывался от ее голоса одеялом. Мама влетала в комнату, трясла его за плечо и кричала:

— …впервые прямой репортаж, как ты можешь не смотреть это?! Сахарова, гниды, захлопали, так им другие врезали! Ты что, не понимаешь, что страна меняется?! Ленивый нелюбопытный придурок! Спи! Всю жизнь проспишь!

И снова бежала к телевизору, чтобы через минуту истошно крикнуть:

— Вот так! Сломали целку съезду! Правильно — агрессивно-послушное большинство!

Раздолбай накрывался подушкой и продолжал спать. Ему было абсолютно неинтересно, кого там захлопали, кому врезали и какому большинству что сломали. Он стал спать до двух, а то и до трех часов дня, и мама больше не будила его. Два раза в неделю он занимался со старичком-профессором, и тот не только научил его всему, что требовалось для сдачи вступительных экзаменов, но и оказался потом председателем приемной комиссии. Он был очень правильным репетитором, этот старичок, и в девяностом году Раздолбай поступил в Суриковский институт, несмотря на конкурс двадцать человек на место.