Михаил Врубель. Победитель демона - Дмитрий Овсянников Страница 40

— Браво, Мишель, браво! – грохотал Ясинский. – Воображаю себе физиономию Адриана Викторовича, когда он увидит, какое чудо живет под одной крышей с ним! И кому он сдуру додумался наставлять рога!

Ясинский говорил все громче и все быстрее. Его широкое, дерзко-красивое лицо раскраснелось от возбуждения. Он уже не задумывался о том, слушает ли его Врубель. А зря! Кто знает, как бы повернулись события и какая судьба ждала бы удивительную картину, обрати Ясинский внимание на перемену в настроении художника!

Перемена произошла мгновенно, и не требовалось особой чуткости, чтобы заметить ее. Врубель, только что стоявший с искренней улыбкой и сияющими от радости глазами, вдруг помрачнел. Его светлые брови сошлись на переносице, а взгляд сделался холодным.

— Мишель, это необходимо выставить на публику! – Успокоившись, Ясинский заговорил деловым тоном. – Бьюсь об заклад, она прославит тебя!

Врубель молчал. Он выпрямился сильнее обычного, а руки скрестил на груди. Смотрел теперь не на собеседника, но на картину. Ясинский снова напомнил ему разбойника, и в этот раз совсем не благородного.

— Послушай, – продолжал Ясинский. – Если считаешь нужным, дорабатывай, хотя, на мой взгляд, тут уже все готово, дописывать – только портить. Через три недели выставка в салоне… (Он назвал фамилию, которую Врубель пропустил мимо ушей.) Представишь там свой шедевр, я все устрою! Народу там будет прорва, весь Киев и окрестности в придачу! Приди с ней одной – и вуаля, ты признанный гений!

— Нет, – только и произнес Врубель.

— Что «нет», Мишель? – не понял Ясинский. – Ты что, не веришь в самого себя? Полно, я знаю публику! Себе не веришь – поверь мне, эта вещь будет иметь успех!

— Нет, – повторил Врубель. – Я писал ее не для этого.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! – удивился Ясинский. – А для чего же?

— Не для потехи толпы, – сказал как отрубил, негромко и твердо, Врубель.

— Я не понимаю! Изволь объясниться, Мишель! Ты и так загадочен сверх всякой меры!

— Довольно об этом, Жером.

— Нет, погоди! Выслушай! В нашем писательском деле без любви публики никак не возможно. Не на том ли прославился Дюма-отец? Пока высоколобые критики разбирают по косточкам твое мастерство, состязаются друг с другом в усталости и разочаровании, силятся понять не то чтобы чужое произведение – самих себя, публика, которую ты только что изволил назвать толпой, делает свой выбор! Она берет мастера и возносит его на олимп, а критики тем временем… Да пускай утрутся! Не им оспаривать выбор, сделанный народом! Вот это, Мишель, и называется демократией!

— Позволь поправить тебя, Жером. Власть толпы называется охлократией. И выбор толпы – для охламонов, прости мой каламбур!

— Не соглашусь, Мишель, не соглашусь, – парировал Ясинский. – Вот Флобер, на мой взгляд, как литератор значительно сильнее, чем Золя. Но Золя умеет сыграть на настроениях публики, Флобер же не умел этого никогда! И поэтому по известности Золя превосходит Флобера, хотя в мастерстве Золя уступает!

— Сейчас меня не интересует известность.

— Тогда позволь спросить, за каким чертом тебе понадобилось все это?

— Я вижу, тебе не понять.

— Гордый ты!

— Ты небезразличный человек, Жером. Живее и внимательнее многих. Я доверил тебе то, что ты видишь, желая знать твое мнение. Я узнал его и весьма признателен. Но я не просил совета, как поступать мне дальше. И я не приму непрошеного!