Чернобыль, любовь моя - Надежда Петренко Страница 41

Но не то было важно, что я, не имея доступа, перепечатывала секретные документы – а следовательно, те, кто давал мне их, совершали служебное преступление, – главное, что я эти документы, черновики ли или копии, потихоньку сохраняла и уносила из Правкомиссии. В Советской стране того периода это было дело подсудное, я запросто могла оказаться под следствием за что-нибудь вроде «попытки разглашения государственных тайн». К счастью, никому и в голову не могло прийти, что скромная молодая девушка из телетайпной ворует секретные документы. А я делала это вовсе не для «разглашения» – у меня тогда и в мыслях не было обнародовать что-либо; просто, журналистским чутьем уловив неувязочку, я пыталась разобраться, понять, что же на самом деле происходит в этой известной всему миру «30-км зоне ЧАЭС»…

Хотя тогда я еще не могла проанализировать подобные справки. Я не понимала, что обозначают страшные словосочетания «временные нормы загрязнения» или «временно допустимые нормы облучения». Не знала, что эти так называемые нормы, тщательно засекречиваемые, в десятки раз превышали международные стандарты для атомных станций и утверждались исключительно с одной целью: оправдать факт работы в высоких радиационных полях живых людей. Не знала, что завышенные дозы облучения не фиксировались в медицинских картах, так как по «временным нормам» они за таковые не считались, и ликвидаторы, болевшие и умиравшие после работ в Чернобыле, официально становились жертвами, например, очередной эпидемии гриппа… В стране, где не было секса, наркотиков, политических заключенных, нищих и прочих атрибутов капитализма, не было и радиационного заражения.

Но я смутно чувствовала что-то неладное…

* * *

К концу дня голова как будто налилась свинцом. К счастью, уже около семи Володя зашел за мной, чтобы пойти ужинать вместе, но в здание его не пустили: пропуск не той формы. В моей жизни как раз сегодня произошло это знаменательное событие: в отделе пропусков «Комбината», заполнив какие-то бумаги, я получила заламинированный прямоугольничек со своей фотографией, красной полосой и надписью «ВСЮДУ» – самый крутой в Зоне, по которому только и можно войти в Правкомиссию. Володе пришлось торчать на крыльце, пока шеф всячески меня задерживал. Я видела в окно, как муж курит с сотрудниками отдела. Когда я к нему, наконец, вышла, глаза у него были на лбу:

— Странные мужики с тобой работают! Чем занимаются – непонятно, ничего вразумительного сказать не могут, зато важные какие!

Мне не хотелось ничего отвечать. Мне и вообще было не до этого. Я тоскливо думала, что вот сейчас мы пойдем через полгорода, сначала в СТО, потом домой, а поднялся ветер, и мы по пути в одну сторону будем дышать пылью, которую тучей носит по городу, а в другую сторону – месить грязь и задевать листву на плюющих рентгенами дорожках. Странно, почему я раньше этого не осознавала?..

— Да, моя девочка, видно, тяжело тебе тут приходится, – продолжал Володя. – Ты какая-то бледненькая… Может, плюнешь на этот международный отдел и перейдешь к нам в «Комплекс», а? Знаешь, мы ведь Томку к нам перетащили – она теперь от счастья опомниться не может!.. Чего ты все молчишь?

Я с трудом разлепила губы. У меня опять было впечатление, что мне все это снится. Кошмарный сон. И при чем тут Томка? Мне плевать на нее и ее женское счастье, у нее глаза круглые, птичьи, с заслонкой…