Михаил Врубель. Победитель демона - Дмитрий Овсянников Страница 57

Тогда художник решил, что будет писать ее, обладательницу Синего взгляда. Писать так, чтобы запечатлеть облик любимой, но запечатлеть по-особенному, так, чтобы никому и в голову не пришло опошлить написанное. Что ж, если сам он сомневается в собственных работах, где раз за разом пытается изобразить Эмилию… Если любой светский портрет, сказочный или мифический образ беззащитны перед недостойным толкованием… Врубеля осенило.

С этого момента художник уже знал наверняка, какими выйдут образа для иконостаса Кирилловской церкви, а точнее, образ Богоматери. Ранее художник подготовил множество эскизов, не раз сверился с древнерусскими, византийскими и итальянскими работами, отверг одно, одобрил другое и придумал третье, в котором сочетались черты предыдущих. Но теперь он будто своими глазами увидел, как следует написать Богоматерь. И, увидев, не сомневался больше.

Однажды, уже ближе к весне, товарищей навестил сам Мурашко. То была радостная встреча. И тогда же Врубель показал Николаю Ивановичу уже написанный образ Богоматери. Мурашко без труда разглядел в нем сходство с Эмилией Львовной, пускай и не слишком явное – Врубель то ли подзабыл, то ли намеренно изменил некоторые черты. Но неизменным оставался Синий взгляд – и одного этого было достаточно тем, кто хоть раз видел Эмилию.

— Похожа! – кивнул Мурашко, и Врубель понял его с полуслова. – Чудны дела твои, Михайло! Ведь крикуха же, каких поискать! А здесь – Богоматерь…

— Нет, Николай Иванович, она не крикуха, – улыбнулся Врубель в ответ. – Просто вы ее не знаете!

Врубель часто писал Эмилии – писал пространно, как не писал никогда и никому прежде. И она отвечала ему, отвечала на каждое письмо. Ее письма вселяли в душу художника надежду – все более и более сильную. И так, в работе и переписке, он сумел привести в согласие сердце и разум. И ответ, что же делать дальше, родился как будто сам собой.

Теперь, когда Врубель был уверен, что уберег от пошлости изображение Эмилии, он знал, что сделать, чтобы уберечь от пошлости свою любовь к ней. Если адюльтер – бесчестное дело, то ему нужно поступить открыто и честно, каким бы странным ни показался этот шаг. Решимость Врубеля крепла с каждым днем.

— Вспомни, как в детстве ты устраивал небольшие спектакли, – сказал он себе. – Ты часто брал себе злодейские роли. Но ты всегда умел облагородить любого пирата или раубриттера. В твоих историях злодеи переставали быть негодяями. Ты уже тогда знал, как сделать это! Так в чем же дело теперь? Ведь то, что делаешь ты, – не злодеяние![9]

И Врубель знал, как именно поступить.