Хроники Раздолбая. Похороните меня за плинтусом-2 - Павел Санаев Страница 61

— Сам провоцируешь ссору, — шепнул внутренний голос.

— Господи, да если бы я жил отдельно и приходил в гости, мы бы не ссорились никогда! — воскликнул про себя Раздолбай.

Через два часа они принес наполненную маслом банку и поставил ее в прихожей с таким видом, что будь в банке не масло, а молоко, оно бы моментально скисло.

— Спасибо, — буркнула мама, демонстративно не притрагиваясь к его добыче.

Поздним вечером с работы вернулся дядя Володя.

— Есть хочу — умираю! Если этот троглодит не сожрал последние сосиски, давай, что осталось! — гаркнул он, сбрасывая кожаное пальтище. Тяжелые фалды мотнулись над тумбой, на которой стояла банка, и сбросили ее на пол. Стекло разломилось с глухим хрустом, и масло хлынуло по паркету во все стороны. Пол убирали до утра, но масло впиталось в паркетные трещинки, проникло под вытертый лак, и громадное жирное пятно распласталось по всей квартире. Решено было вызвать циклевщика и отлакировать паркет заново.

О бронхиальной астме Раздолбай не вспоминал со времен военкомата и даже начал забывать, что она у него есть. Циклевка пола напомнила, что диагноз был не только в медицинской карте. В легких у него засвистело, каждые полчаса он хватался за ингалятор, а ночью просыпался по несколько раз, мучимый сновидениями, в которых его душили.

— Циклевка доконает его, — озабоченно заметил дядя Володя. — Может, он пока поживет где-нибудь в другом месте?

— Отправить его на «ту квартиру», чтобы перекантовался там? — предложила мама.

С одобрения отчима мама выдала Раздолбаю комплект постельного белья и буднично протянула ключи, к которым он давно тянул мысленные щупальца.

— Я там… аккуратно… Все нормально будет… — потупился он, пряча ликование, и бочком выскользнул из дома, зная заранее, что уже ни за что не вернется.

«Та квартира» ласково обняла его запахом пустующего жилища, словно давно ждала. Раздолбай зажег весь свет и медленно обошел свои новые владения. Однушка не знала ремонта с того дня, как он здесь родился. Плитки линолеума на полу загибались углами вверх, как ломтики засохшего сыра. Кран в ванной плевался ржавой водой. Сливной бачок не работал. Обои в некоторых местах свисали со стен лоскутьями, обнажая пожелтевшие газеты, служившие подложкой.

«Более полувека минуло с того дня, когда над нашей Родиной Ленин поднял знамя Великой Октябрьской социалистической революции. Экономически могучая, политически монолитная, несокрушимая Страна Советов уверенно смотрит в будущее», — прочитал Раздолбай на краешке старой «Правды».

«Офигенно могучая, — подумал он, вспомнив, как стоял два часа за маслом. — Хорошо, что таких дубовых статей больше не пишут».

Раздолбай прошел на кухню и воткнул в треснувшую розетку вилку маленького холодильника — тот затарахтел как грузовичок. Погладив холодильник по облупленному боку и осознав, что теперь это ЕГО холодильник, он заулыбался от счастья и обошел квартиру еще раз. Старенькая мебель из клееной фанеры показалась бы кукольной на фоне финских гарнитуров, которыми был обставлен дом дяди Володи, но теперь это была ЕГО мебель, и она радовала глаз. Раздолбай застелил раскладной диван, обтянутый зеленым плюшем, забрался под одеяло и погрузился в блаженное ощущение бытия в собственном доме.

«А ведь я сказал про себя: „Господи, если бы я жил отдельно!“, и в тот же вечер разбилась банка, — вспомнил он, но тут же засомневался: — Ничего это не значит! Мало ли случается совпадений? Вот если с Дианой получится, тогда… Тогда, может, и поверю, что есть этот Бог».

— Дано будет, — шепнул внутренний голос.

— Вот и проверим.

К родителям Раздолбай наведался, когда пришло время записать несколько кассет. Запах лака уже выветрился, но он все равно изобразил приступ астмы и напоказ подышал перед мамой из ингалятора.

— Все еще задыхаешься? — удивилась она.

— Душит немного, — соврал он и поскреб горло, словно ослабляя несуществующий галстук.

— Пойдем ко мне, поболтаем, — пригласил дядя Володя, пронизав его рентгеновским взглядом.

В кабинете отчим взял со стола трубку, которую время от времени закуривал, пытаясь распробовать, можно ли с ее помощью отказаться от сигарет, и стал ее сосредоточенно набивать. Раздолбай смиренно ждал воспитательной беседы. Дядя Володя сопел, утрамбовывая табак, и говорить не спешил. Только раскурив трубку и развесив по комнате пласты ароматного дыма, он наконец процедил через трубочный мундштук:

— Ну, что там у тебя?

— Рисую, — доложил Раздолбай, приняв соответствующий воспитательной беседе образ дюдюськи-бебяськи. — У нас сейчас техника маслом. На той квартире удобнее — можно краски смешивать… не боясь… мебель… испортить…

Под пристальным взглядом отчима он ослаб голосом, и заключительные слова прокапали из него, как последние капли из перекрытого крана.

— Я так понял, ты решил свалить туда насовсем?

— Нет, просто… вам не мешать… краски…

— Не надо мне тут про краски, — перебил дядя Володя, обращая его сердце в падающий камень. — Я все понимаю. Тебе скоро двадцать, хочется самостоятельности…

Раздолбай не сомневался, что услышит сейчас «возвращай ключи», и заранее готовился ловить падающее сердце, чтобы оно не разбилось в отчаянии.

— Попробуй, поживи сам, — неожиданно разрешил отчим. — С матерью я договорюсь. Но если у тебя там будет «хавера» — разгоню к чертям.

— Что будет?

— Притон. Будешь собирать компании с вином — разгоню, заберу ключи.

Раздолбай хмыкнул. Он, может, и хотел бы собирать компании, но делать «хаверу» было не с кем. Миша все время занимался и не выпивал, Валера уехал, а приглашать в обшарпанную однушку Мартина было не номенклатурно, и к тому же он куда-то пропал.

— Этот человек больше не живет здесь, — с холодком отвечала по телефону его мама. — Я передам, что вы звонили, если он объявится, но если вы не из тех, кто помогает ему спекулятивно обогащаться, то сомневаюсь, что он с вами свяжется. Личные отношения для него больше не существуют.

Заверив дядю Володю, что притона не будет, Раздолбай позволил нагрянуть в любое время с инспекцией, и на этом воспитательная беседа закончилась. Отчим отложил трубку и закурил сигарету, а Раздолбай поспешил в комнату, которую по привычке называл своей, чтобы записать музыку клиентам. Двухкассетник приветливо блеснул глянцевыми боками. Раздолбай провел пальцем по кнопкам и подумал, что магнитофон — единственное, что привязывает его к прежнему дому. Как бы хорошо ни было на «той квартире», разлука с музыкальными сокровищами мешала ощутить переселение свершившимся.

— Забрать бы тебя, — тихо сказал он магнитофону и тут же почувствовал в комнате тонкий сигаретный запах.

Дядя Володя стоял в дверях и молча наблюдал за ним.

— Я это… Музыку послушать… — смутился Раздолбай.