Михаил Врубель. Победитель демона - Дмитрий Овсянников Страница 64

— Чего же ты хочешь? – спросил наконец полковник.

— Творчества, – коротко ответил художник.

— Я только что предложил тебе именно творческую работу!

— Нет, папа. С этим сейчас справится любой фотограф. Я же говорю о творчестве живописца. О тех вершинах, которые еще предстоит достичь. По крайней мере, мне.

— Я надеюсь, ты сам представляешь, к чему стремишься?

— Разумеется, папа. Взгляни!

С этими словами Михаил взял со стола свечу и повел отца в противоположный от окна угол, где выстроились в ряд сразу три мольберта. Либо они служили удобному размещению этюдов – на двух мольбертах уместилось сразу по три штуки, либо Михаил работал над несколькими вещами сразу.

— У тебя и мастерская здесь же? – хмуро поинтересовался отец.

— Малая часть, папа. В основном, конечно, на Житомирской, у Мурашко. Но не бежать же мне туда всякий раз, когда мысль приходит внезапно!

Михаил выбрал одну из работ, довольно большой акварельный этюд, и поставил ее на средний, пустующий мольберт. Затем встал рядом, высоко подняв свечу, чтобы осветить получше.

— Будь другом, добавь еще света! – проворчал отец. – Сам знаешь, зрение у меня с годами не улучшается!

Михаил поспешил выполнить его просьбу. Теперь отец и сын держали по свече с каждой стороны мольберта, и полковник Врубель вперил пытливый взгляд в нечто яркое и удивительно пестрое, что сам он готов был вслух назвать цыганской шалью. Он подходил ближе и отступал назад, водил свечой вверх и вниз, из стороны в сторону, освещая то один, то другой участок акварели. Наконец Врубель-старший заговорил:

— Что все это значит, Миша?

— Я называю эту работу «Восточной сказкой». Она еще не закончена, но здесь уже есть к чему присмотреться. В ней хорошо виден мой поиск.

— Так-так, вижу… Эти персидские ковры, занавеси… Какой-то шатер?

— Все верно.

— И восточный принц на ложе. Так-так… Эта женская фигура – она собирается убить принца во сне?

Михаил вместо ответа лишь издал одобрительный носовой звук. Он хитро улыбнулся.

— А отчего ты выбрал восточный сюжет? – спросил отец.

— Это показалось мне занятным. Может быть, сказывается басаргинское татарство.[11]

— Татарство, скажешь тоже, – проворчал полковник в ответ. Затем он выпрямился, передал сыну свечу и решительно огласил свой вердикт: – Решительно ничего не понимаю в этой картине, Миша. К чему все эти яркие пятна, от которых так и рябит в глазах?

— Таков замысел, папа. В Венеции я изучал византийские мозаики, которых там предостаточно. Мозаичные стеклышки – тоже суть набор ярких разноцветных пятен, которые, однако же, в совокупности образуют картины, удивительно наполненные жизнью.

— Но ведь это не похоже на мозаику, Миша!

— Я и не задаюсь целью изобрести мозаику заново, папа. Лишь следую некоторым ее принципам. Тем, какие сейчас, думается мне, подзабыли, и подзабыли совершенно напрасно. Я вырабатываю новый подход в живописи. Это требует большого труда. И просто подвигов прилежания.

— Боюсь, что заказчикам это не понравится! – припечатал полковник.

— Я уверен в обратном. Нужно лишь довести поиски до конца и отработать новую манеру письма. Вот увидишь, результат выйдет более чем достойный.

— А здесь? – Врубель-старший обратил внимание на акварельный этюд, до сих пор скрывавшийся в тени. В отличие от пестрой «Восточной сказки», этот был выполнен в оттенках серого. Он изображал округлое лицо на крепкой шее, с пронзительным взглядом непомерно больших глаз и буйной гривой вьющихся волос, похожей на грозовую тучу.