Верхние и нижние - Галина Калинкина Страница 70

А ведь речь сугубо о его родне. Его матери и отце. Маня как будто не огорчилась открывшимся, а может, даже искала чего-то такого. И её участливость злила Глебку. Выходит, Максим Андреич всё знал, много лет скрывал и обманывал. Вспомнились слова Власа: «И я его тятенькой называл… про себя… И не нужна ему наша любовь». Но что-то в душе Глеба противилось Власовой убеждённости в злобе и подтасовке, что-то протестовало. Глаза-то видят: старик добр и великодушен. За столько лет одна забота да тепло. Не стоит слушать Манечкиных советов, спросит завтра старика напрямую: утро вечера мудренее. И Глебка почти сразу уснул, с новым словом о себе «незаконнорождённый» и непривычно сахарным звуком на губах: «Ида».

Поздно ночью единственное окно светилось в грибовском доме: над малым крыльцом в девичей спальне шёл непростой разговор.

— Так, стало быть, ты на меня не сердишься и меня понимаешь?

— Отчего же мне сердиться, Тася?

— Меня многие не принимают во внимание, я та кривая берёза. Стоит под окнами и стоит. А я всё подмечаю. И я же видела твои глаза. Решившиеся. Ты любила его?

— Наверно.

— А теперь?

— Теперь нет.

— Как же так быстро?

— Ну, значит, не любила.

— Ты говорила с ним?

— Нет.

— Скажешь?

— Кому? Что? Ему мне нечего сказать.

— У него тоже глаза особые – решительные.

— Тася, мне завтра вставать рано. Дежурство.

— Так сразу? На второй день?

— Там раненые. Много.

— Я пойду сейчас. Но скажи, ты рада за меня?

— Ну как тебе объяснить?..

— Не юли. Прямо говори. Рада?

— Нет.

— А я знала, я знала!

— Ты не поняла. Я умею радоваться за тебя. Но это не тот человек, понимаешь?

— Понимаю, конечно. Этот человек предпочёл меня тебе. И сразу стал дурным.

— Сразу? А прежде не дурной был?

— Ничего не хочу знать… Не желаю…

Тася вскочила с кушетки, встала, закачавшись, не найдя сходу равновесие и сдавливая ладонями виски.

— Тебе, здоровой, предпочёл меня! И ты не смогла с этим справиться. Ты предаёшь меня…

— Тася, ну что за глупости…

— Ах, глупая? Ты как в насмешку. Завтра же съеду от вас. Завтра же.

— Куда ты поедешь? К Жёлудю тебе нельзя. А Влас не позовёт. Ведь не позвал он тебя, скажи? Где вы виделись? Как он с тобой обошёлся?

Огонёк откинула покрывало, села в постели, поджав ноги. А Тася кричала, уже себя не слыша:

— Всё равно куда! К отчиму, в казармы, в богадельню. Лишь бы отсюда: отец твой жалеет, ты предаёшь, прислуга тяготится. Я вам не приживалка! Не хочу, не хочу…

Тася закрутила головой, не отнимая рук от висков.

Огонёк подскочила к ней, простоволосая, босиком, в одной сорочке. Попыталась обнять. Но Тася отшатнулась, скривившись лицом, и закачалась прочь от неё.

Догонять, переубеждать Агния не стала. Бесполезно говорить о том человеке плохое: подруга и сама знает, что он дурён. Слышать от других дурное про того, кого впустило твоё сердце, невыносимо. Сердце должно само убедиться, что тот человек – дрянь, что он гадок не только ко всему миру, но и к тебе. Сначала – к тебе, потом – ко всему миру.

Снова повторились в её памяти слова: «Выждать нужно, выждать». Так папка сказал в ответ на её порыв ехать с санпоездом на фронт. Службу в госпитале он одобрил, а санпоезд – нет. С этим неодобрением она легла, прислушиваясь к тишине за окном – дождь прошёл, и прислушиваясь к себе – странно, прежде Тасино обвинение в предательстве задело бы сильнее, а тут вызвало лишь досаду. Первый день в госпитале, близость горячего горя, пустые глаза калек, уродливо ампутированные конечности, руки слепых, ловившие её пальцы и будто спрашивающие, но не: «Сестричка, смогу я ещё быть счастливым?» – а: «Сестричка, можешь ли ты быть счастлива за меня?» Веснушки её словно вылиняли. Ей, смешливой, больше смеяться не пристало. Руки в госпитале по неопытности обожгла бруском льда. А сердце ожглось сильнее.