Дедушка влюбился - Юрий Поляков Страница 72

— Почти нет, весь в папу… – отвечала она. – Этот как пятнадцать лет назад залег на тахту, так и не шелохнется.

Странные все-таки существа женщины: родить от мужчины, которого презираешь, это как заказать себе надгробный памятник из прессованных фекалий. Но ведь рожают, и детишки иной раз хорошие получаются. У Маши это будет второй ребенок.

— Вас как зовут, красавица? – просил я.

— Надя.

— Очень приятно, Наденька. А меня…

— Всеволод Иванович.

— Откуда знаете?

— Ну как же, вас вся страна знает!

— Не преувеличивайте! – самодовольно смутился я, ибо скромность – это всего лишь первая стадия мании величия. – А если серьезно?

— Моя мама училась с вами на одном курсе.

— Что вы говорите! Неужели? Не может быть…

— Честно! Мама всегда радуется, когда вас показывают. «Смотри! Это наш Севка Ригин!» Она с ума сойдет, когда расскажу, что сегодня вас рисовала.

— А как зовут вашу маму? – поинтересовался я, выходя из-за ширмы в элегантных серых брюках.

— Людмила Сергеевна. Помните?

— Как же! Конечно! – бодро соврал я, мысленным взором окидывая наш курс, девичий по преимуществу, как и любой филологический коллектив.

— Странно, что не помните, – вздохнула Надя. – Мама говорит, что вы с ней очень даже дружили, а потом вас из-за хвостов в армию забрали. Верно?

— Верно. У нас вообще был дружный курс. Мы до сих пор иногда встречаемся.

— Давайте лучше начнем, а то не успеем!

— Давайте, – согласился я и сел в кресло. – А чем ваша мама занимается?

— Сначала работала в школе, теперь на заслуженном отдыхе – репетитор. У бывших учителей пенсии сами знаете какие…

— Да, просто безобразие! – кивнул я с гневным равнодушием обеспеченного человека. (Мысль о том, что сам скоро могу остаться без дома и без денег, пока еще не укоренилась в моем мозгу.)

Надя, встав позади кресла, некоторое время меня разглядывала с тем строгим вниманием, какое бывает у парикмахеров и гримеров. Они смотрят на твою голову, как архитекторы на жуткую халупу, которую надо бы снести до основания, но нельзя, все-таки памятник культуры, а можно лишь обновить крышу и пристроить пару затейливых башенок. Наши взгляды в зеркале встретились и на мгновение словно срослись, точнее, проникли друг в друга. Я ощутил странное стеснение в висках, она же растерянно улыбнулась и откинула со лба светлую прядь. За полтора года масочного режима, когда пол-лица у людей скрыты, мы, кажется, научились внимательнее смотреть друг другу в глаза, угадывая, прочитывая то, что раньше узнавали из мимики. Но все равно: человек без улыбки – это кактус без цветка.

— Хорошие у вас волосы. Густые. Мой папа – он ваш ровесник, а уже совсем лысый, – сказала она, покачав головой. – Это, наверное, потому, что военные все время в фуражках ходят. Голова потеет. Он на пенсии. Теперь автостоянку охраняет.

— А как фамилия вашей мамы?

— Сейчас Писаренко, а до этого она была Кравцовой.

— Ах, ну да, ну конечно, конечно… – кивнул я, так и не вспомнив однокурсницу Людмилу с такой фамилией. – А вам кой годик?

— Скоро двадцать пять… – по-старушечьи вздохнула гримерша.

Надя повязала мне вокруг шеи капроновый «слюнявчик» и развернула на столешнице кожаную скатку, там, в кармашках, чего только не было: кисточки, щеточки, ножницы, пинцеты, пудреницы, расчески, щетки… Сначала девушка осторожно кусочком поролона нанесла на мою кожу тон, потом взяла самую большую кисть, макнула в пудру цвета какао и обмахнула мое лицо. Я закрыл глаза, глубоко вздохнул и подумал о том, что было бы страшной глупостью на старости лет насмерть влюбиться в такую вот молодую женщину. «О девочка безрунная моя!» (Эфрос.) О чем я думаю, жалкий, озабоченный полупенс! Как не стыдно! Это потому, что Слава не отвечает, а проклятый «Елды-батыр» делает свое гнусное дело. «Таились семена греха в его крови…» (Херасков.)