Верхние и нижние - Галина Калинкина Страница 74

— Да вы лукавец! Но знайте, я вам не Евлампия Пална, мне льстить ни к чему.

— Я бы выкупил вон те две работы, они украсят моё холостяцкое жильё.

Агния спросила вдруг, отведя взгляд:

— Надеюсь, вы не ставите мне в вину то невыполненное обещание?

— Какое же?

— Я про записку.

— Какую?

Ртищев, искренне недоумевая, не знал, как сгладить невольную неловкость. Словно он виноват, что не знает, о чём речь, что за записка и что в ней. К их лотку приближались, словно в танце, мундиры, вечерние платья, пиджаки-френч, твидовые костюмы. Ртищев выкупил две картинки, извинился и откланялся. Его секретарские обязанности предусматривали на вечере выполнение многих поручений: встречать и привечать представителей различных воинских союзов, занимать гостей светской беседою, а ещё танцевать с женой господина Чилини. Глядя вслед Ртищеву, Огонёк даже порадовалась, что рядом нет цепкого взгляда Таси Голофтеевой, та непременно бы что-то лишнее про них сочинила, про неё и секретаря и про всё это разнопёрое общество. «Ах, как всё-таки тогда дурно вышло с Тасей… А теперь глупо и непонятно с Ртищевым».

Совсем рядом пронеслась красно-чёрным всполохом Евлампия, мельком встретившись глазами с Агнией. Лампа как всегда невероятно хороша, но её резиновая, приклеенная на вечер, как бархатная мушка, улыбка говорила: «Да-да, милочка, я тоже устала от всех этих болванов, но мы должны вывернуть их карманы». Евлампия двигалась по залу в сопровождении статного господина в золотом пенсне на женственном лице и в безукоризненном фраке с живой розой на атласном лацкане. «Чилини, Чилини», – неслось ему вслед. Должно быть, знаменитый адвокат или тенор. Верного её пажа Илюши не видно, скорее всего, сослался на дела фабрики, лишь бы увильнуть со светского рандеву с супругой. «Тенор» вдруг повернул к лотку Агнии, и за ним с досадливою улыбкой хозяйка вечера и дома.

Возле лотка собралась толпа. «Тенор» вынул платок и накрыл им фарфоровое яйцо-фаберже, затем поднял платок и указал, ко всеобщему удивлению, на заводного цыплёнка, стучавшего клювиком в столешницу. «Тенору»-фокуснику аплодировали, он томно обводил подведёнными глазами толпу. Огонёк приметила, как тугой комок платка опускается в карман под полой фрака. «Тенор» целует руку Евлампии Палне, резиновая улыбка той раздвигается до невозможных пределов, но как же холодны остаются её глаза! Маленький кунштюк окончен, и пара с сопровождающими поворачивается к лестнице – аукцион вот-вот начнётся. Но Огонёк решительно останавливает весёлого господина в золотом пенсне и протягивает ему три билетика лотереи-аллегри. «Тенор» ухмыляется, оставляет за лотерею и исчезнувшее под полой фарфоровое яйцо кредитный билет в пятьсот рублей – «петеньку» – и спешит за своей нетерпеливой дамой, поднявшейся по лестнице и теперь стоящей в шляпке с красными, как у Жар-птицы, перьями под собственным парадным портретом «всадницы». Кажется, вот-вот пройдётся она хлыстом по ступеням.

Отвратно пахло сладким одеколоном. «Гаер, – неожиданно вслед “тенору” пришло на ум Огоньку, – слащавый факир». Мелькнула мысль: стоит проверить, не фальшивка ли купюра за подписью Шмидта. Последние семь билетов – и домой. Дом, милый дом. А назавтра снова госпиталь, вопрошающие лица, бинты, гимнастёрки – никаких фраков с розами, сладких духов, лишь тошнотворный запах тёплой крови, к которому невозможно привыкнуть.