Мемуары мавра - Лайла Лалами Страница 8

Даже пушечный выстрел не смог бы произвести на собравшихся такого впечатления, как эта речь. Мне показалось, что все встретили слова губернатора с благоговейным трепетом. Должен признать, что я и сам открыл рот от удивления, потому что в Севилье слышал множество рассказов о богатстве императора, чей дворец был покрыт золотом и серебром. Возбуждение капитанов оказалось настолько заразительным, что я тоже предался мечтам. Я подумал: а что, если кастильцы завоюют это царство? Что, если сеньор Дорантес станет одним из богатейших людей в этой части империи? Меня охватила отчаянная надежда, что он может в порыве благодарности или в знак доброй воли, а возможно, и просто в честь полученного богатства и славы, дать волю рабу, который направил его по этому пути.

Как легко я поддался этой фантазии! Я мог бы отплыть из Флориды на корабле, идущем в Севилью, а оттуда вернуться в Аземмур, город на краю древнего континента. Вернуться домой, к семье, обнять их и оказаться в их объятьях, провести кончиками пальцев по неровному краю выложенной плиткой стены во дворе; слушать шум Умм-эр-Рбии, когда она наполняется вешними водами, сидеть на крыше нашего дома теплыми летними вечерами, когда воздух наполнен ароматом набирающего спелость инжира. Я смог бы снова говорить на языке своих праотцев и находить утешение в обычаях, от которых принужден был отказаться. Я провел бы остаток дней среди своего народа. То, что никто не обещал и даже не предлагал мне этого, ничуть не ослабляло моего желания. И в этот момент корыстолюбия я позабыл о цене, которую другие должны были заплатить за мою мечту.

Офицеры подняли кубки в честь губернатора, благодаря его за благие вести, а рабы, включая этого слугу Аллаха, Мустафу ибн-Мухаммада, снова наполнили их вином. (Читатель, мне нелегко признать, что я подавал запрещенный напиток, но я решил рассказать обо всем, что со мной происходило, поэтому не должен упускать даже такую деталь.)

— Однако, – произнес губернатор, подняв руку, чтобы привести собравшихся к молчанию, – есть одно затруднение.

Эскадра была слишком велика: четыре каравеллы и бригантина, шесть сотен человек и восемь десятков лошадей, пятьдесят тысяч арроб[5] припасов и оружия. Она не подходила для предстоявшей задачи.

Поэтому он решил разделить эскадру на два отряда примерно одинаковой численности. Первый из них был морским и состоял из матросов, женщин и детей, а также всех, кто страдал от простуды или лихорадки, или же по иным причинам был слишком слаб, чтобы продолжать путь. Эти люди должны были плыть вдоль берега Флориды к ближайшему городу Новой Испании – порту Пануко в устье Рио-де-лас-Пальмас – бросить там якорь и ждать. Второй отряд, то есть полные сил мужчины, способные идти, ехать верхом или нести еду, воду, оружие и огнестрельные припасы, должны были идти по суше к царству Апалач, захватить его, а затем отправить небольшую группу навстречу морскому отряду. Губернатор предложил капитанам отобрать лучших людей из тех, кто был на их кораблях.

В собрании воцарилась тишина. Потом капитаны все хором начали возражать против этого плана. Особенно усердствовал молодой человек, бывший близким другом моего хозяина. Его звали сеньор Кастильо, и он присоединился к экспедиции бездумно, едва услышав о ней на пиру в Севилье. Говорил он немного в нос, отчего голос его казался детским, да и сам он был невысок и худощав, словно едва вышел из подросткового возраста. Я помню, как он встал со своего места и спросил, не слишком ли рискованно отсылать все корабли и припасы прочь, пока мы идем вглубь материка.