Отречение - Алиса Клима Страница 80

Этапные бежали к ведрам с водой, и женщины только успевали зачерпывать. Все вокруг вопили, суетились и куда-то устремлялись. Ларионов застыл, не в силах сдвинуться с места. В одной руке он держал Дуняшу, в другой зажимал свертки со сладостями, на запястье висела связка с бубликами.

— Товарищ майор, шли бы вы на свой поезд, – вдруг сказал один из конвоиров. – Негоже вам тут с ребенком.

Ларионов не сразу понял, что это обращение предназначалось ему. Он посмотрел сквозь конвоира и двинулся не в сторону своего поезда, а, напротив, в сторону столпотворения. Царила страшная колготня.

Женщина в ситцевом платье выменивала заколку для волос на вареные яйца; тут же мужчина полоскал грязные пеленки в корыте, а его теснили люди, тоже желающие прополоскать свои личные вещи, испачканные в пути; измученный худосочный старик в пенсне с трясущимися головой и руками отдавал последние гроши за несколько картофелин, а охранник кричал, поторапливая его и покалывая слегка штыком. Молодая женщина в слезах и мольбах бросилась к одному из конвоиров, упрашивая подождать.

— Моему малышу две недели! – молила она. – Мне надо набрать куда-то воды. У меня пропадет молоко!

— Не положено, – бесстрастно повторял конвоир, отталкивая ее прикладом.

— Умоляю! Умоляю! – Женщина срывала связки.

Ларионов почувствовал, что его стало что-то душить. Он подошел к конвоиру, отпустил Дуняшу и схватил солдата за грудки.

— Ты что, сволочь, – закричал Ларионов, багровея от гнева, – не сосал, сука, материнское молоко?! Отставить и дать женщине набрать воды!

Конвоир вздрогнул, словно очнулся от гипноза.

— Есть дать набрать воды, – вымолвил он. – Приказ был такой. Я что, виноват?

Ларионов повернулся к женщине. Та не могла пошевелиться от изумления.

— Есть во что набрать? – спросил он хрипло.

— Дядя Гриша, миленький, пошли. Ну пошли же, – заныла вдруг Дуняша.

— Погоди! – рявкнул Ларионов. – Оглохла, что ли?!

— Нет ничего, – заплакала женщина от отчаяния.

Ларионов быстро подошел к мужику с ведром и схватил ведро за ручку.

— Сколько? – спросил он, и мужик отшатнулся.

— Не продается ведро, – процедил мужик.

— Сколько?! – Глаза Ларионова налились кровью.

— Три рубля, – сказал мужик невозмутимо.

Ларионов достал из кармана бриджей три рубля и сунул мужику. Потом всучил ведро женщине.

— Ступай, – резко сказал он.

Женщина стояла на месте, из глаз ее текли слезы.

— Ступай! – крикнул на нее Ларионов. – Сейчас спохватятся.

Женщина потащила ведро к вагону, и когда уже забралась внутрь, выпростала голову, отталкивая конвоира, и кричала вслед Ларионову:

— Бог тебя храни! Слышишь?! Бог тебя храни! Сына ты мне спас, слышишь! Сына!

Ларионов шел прочь, подхватив Дуняшу. Он налетел на старуху в платках, упавшую перед ним на колени, увидав бублики.

— Сынок, не бей! Дай хлебушку. Дети в вагоне голодные. Я тебе судьбу открою, правду скажу, – быстро бормотала она, как заклинание, хватая его за руку и силой выворачивая ладонь.

Ларионов застыл, не понимая уже, что делать. Старуха несколько секунд всматривалась в линии, и лицо ее на мгновение просияло.

Ларионов, сам себя не помня, трясущимися руками скинул все свертки старушке под ноги и, не оглядываясь, бросился к своему поезду, который уже медленно набирал ход. А старуха кричала ему вдогонку уверенно и довольно: «Вор твое украдет да от правды падет! Свое отдашь, друга не предашь! Долго новость хорошую ждать, не бойся – придет! Три лысых мужика в помощь… Меченый один – запомни! – меченый… На все Божья воля… Счастливым ты уродился, счастливым…»