Правило 24 секунд - Юля Артеева Страница 84

Против воли фыркаю и качаю головой:

— Немного прикладной философии Сани Фокина?

— Джипа, – поправляет он меня назидательно, – потом издам книжку, еще в очереди будешь за ней стоять. Кстати, с тебя бутылка коньяка для Денчика.

— Для охранника? Подкуп свидетеля?

— Скажи спасибо, что он единственный и такой сговорчивый. Вон они.

Проследив за рукой Саши, вижу брата и Гордееву. Сидят на лавочке в тени пока еще лысых, но ветвистых деревьев. У Маши в руках бутылка воды и упаковка влажных салфеток, она не плачет, внимательно слушает Ефима. Сердце сжимается от того, насколько маленькой и нежной она смотрится на контрасте с братом. Получается, и со мной рядом она выглядит так же?

Мы подходим, и я сразу протягиваю ей ладони. Пару секунд Лисий хвост медлит. Вскидывает на меня виноватый взгляд. Хуже, чем дисквалифицирующий фол.

Потом наконец откладывает вещи и подает мне руки, чтобы я поднял ее со скамейки и в следующее мгновение крепко прижал к себе.

Спрашиваю:

— Ты в порядке?

— Да, – бормочет еле слышно и совсем не убедительно.

— Я напугал тебя?

— Что? – Гордеева отстраняется и глядит на меня. – Нет. То есть я испугалась, но за тебя.

Все еще обнимая ее за плечи, перевожу взгляд на парней. Ефим смотрит на меня укоризненно, злится, но сечет быстро:

— Оставить вас?

— Да, если можно, – киваю и добавляю тихо, – спасибо, что… помогли.

Прослеживаю, как они уходят. Идут к другой лавке, а потом меняют траекторию и направляются к магазину.

— Маш…

— Да?

Мы садимся рядом, и она отводит взгляд. Прислоняет пальцы к подбородку.

— Я должен спросить. Фотографии были?

Гордеева дробно вдыхает, закусывает обе губы. В этот момент знаю уже, что она ответит, и стараюсь не развалиться на куски от эмоций. Это очень сложно, потому что ревность и разочарование грудную клетку просто надвое разламывают.

— Были, – почти шепчет она.

Я молчу. Хочу повести себя правильно, так что даю себе передышку. Горло каким-то нервным спазмом перехвачено, поэтому, когда наконец открываю рот, слова выскальзывают какие-то глухие и неловкие:

— Я могу их увидеть?

— Господи, как стыдно.

Маша горбится, закрывает лицо ладонями и мотает головой. Я говорю:

— Ты можешь… закрыть те места, которые не хочешь показывать. Просто хочу понять, с чем мы имеем дело.

Гордеева убирает руки и запальчиво говорит:

— Там ничего такого! То есть… Боже, как все это мерзко…

Ничего такого? Боюсь радоваться этой маленькой подачке, но все равно облегченно выдыхаю. Перекидываю одну ногу через скамейку и обеими руками обнимаю свою девушку, притягивая к себе. Она поворачивает голову и лицом утыкается мне в шею. Сорвавшись на дрожь, понимаю – похрен. На то, какие были фотки, сколько их было и для кого. Она моя. И я сделаю все, чтобы так и оставалось.

— Рыжик, ты не виновата… – бормочу сбивчиво, – мне не важно, что было до.

— Совсем?

— Совсем, Маш. Я ревную дико, врать не буду, но…

Поднимая ко мне мокрое лицо, она перебивает:

— Гордый, прости. Это глупо, это так ужасно стыдно, я не знаю зачем я это сделала! Он просил, уговаривал, мы ведь встречались, мне показалось, что все так делают, и это нормально. Я просто не думала, что все вот так… Я чувствую себя ужасно, ты, наверное, думаешь, что я последняя…

В свою очередь тоже не даю ей договорить. Закрываю ее рот поцелуем. Не хочу слышать, какими словами она сама себя называет из-за этого ублюдка.