Верхние и нижние - Галина Калинкина Страница 86

— Я слышал, так и не сыскалась.

— Нет. Когда Переворот случился, вовсе замкнулся. В октябрьские дни ходил по городу один, лез в самые страшные места, приходил убитым, но без единой царапины. Не было Илюши, чтоб тот остановил. А зятьёв отец не слушал. И меня не слушал.

— Да, мы тогда с Ильёй Максимычем оказались в отъезде. На месяц в Рим подались, покупали моей патронессе прерафаэлитов. Долго не мог себе простить отсутствия в Москве в те дни.

— А что бы вы сделали?

— Теперь, отсюда, не знаю что. А тогда, читая итальянские газеты про русскую революцию, просто пылал. Но добрались мы поздно, когда всё оказалось кончено. Кремль сдан. Казармы разбомблены. Юнкера расстреляны и погребены. Некоторых людей критические события обходят, будто считают их бесполезными.

— И папа говорит о своей бесполезности – вы оба иногда на удивление одинаково мыслите.

— Разве? Не нахожу.

— Боюсь за него. Впрочем, дома у нас, если не выглядывать в окно, всё по-прежнему. Канарейки поют. Тётя на пишмашинке перепечатывает дневники.

— У вас разве не реквизировали?

— Не добрались. Тася Голофтеева съезжала, но снова у нас.

— Тут я как раз знаю. Таисья Осиповна ведь у моих сестёр жила, на Ноевой даче.

— Вот ведь мрачная душа! Ни слова о том, где пропадала. Мы увиделись на Маросейке. Папа там ликвидировал торговую лавку. И я снова Тасю к себе зазвала. А то под виною жила сколько месяцев.

— Тогда, в августе шестнадцатого, случайно натолкнулся на неё. Потерянно стоит на углу Введенской. Словно в Яузе топиться собралась. Спросил, не к отчиму ли возвращается… Она разрыдалась. И вот предложил – к сёстрам.

— Отчим Тасин дурён и гнусен. Бог знает, сколько злодейств на его душе. Почти уверены, и нашу Пенелопу он сгубил…

— Полагаете?

— Доказательств нету. Так и не дознались, кто её со двора свёл.

— Много запечатанного в жизни, что до конца не открыть. А вы откуда же под вечер? Из госпиталя?

— Нет, сегодня мой свободный день. Тётка и Тася за покупками не ходят. Я, когда не в госпитале, Маню заменяю: сегодня моя очередь в хвостах стоять.

Ртищев протянул руку за корзинкой.

— Нет. Она пустая, ничего не выручила почти. Мыла вот и сахару. И попадёт мне…

— Значит, всё хорошо?

— Хорошо ли, Олег Львович? Люди говорят, ещё никогда не было так страшно просыпаться. Не знаешь, какая жизнь утром тебе откроется… Как будто нас всех в одну братскую борозду скинули и засыпали наспех перегноем, а мы дышим и дышим прелостью.

— А я просыпаюсь радостно. Главное – на лету перехватить подступление мрачного в душе.

Огонёк подумала – вот и рецепт Тасе: перехватывать мрачное на подходе.

— Откуда радость в вас, Олег Львович?

— Давайте, Агния Максимовна, прогуляемся? Вот загоним эту машину в курдонёр и корзину пристроим. Тут не тронут, у Ильи Максимыча дворник надёжный, из прежних.

— А наш ушёл, но по соседству проживает и всякий раз при встрече раскланивается, важно так. Он пропадал три недели. А в день расчёта явился за жалованьем.

— А кто же у вас остался?

— Подёнщица рассчиталась, слесарь с садовником ушли. А кучер Гермоген с нами. Глеб, Манечка и повариха остались.

— А тот… истопник, приметный парень, он что?

— Ушёл больше года назад. Ещё «до несчастья». Там история вышла… нехорошая.

— С вами?

Голос Ртищева прозвучал чуть фальшиво. Так бывает, когда человек старается скрыть интерес и тем самым выдаёт себя.