Верхние и нижние - Галина Калинкина Страница 89

— Спастись, если мы о вере, можно лишь в одиночку. Табором не спасёшься. И артельно тоже. Вот вы находите, что мы с отцом вашим одинаково мыслим. Но у нас с Максим Андреичем расхождение в оценке степени и масштабов поражения. Он меня утопиком называл. Но сам, кажется, более, чем я, – утопист. И знаете…

— Что же вы замолчали?

— Могу ли поделиться?

Агния остановилась и, вполоборота повернувшись к Ртищеву, доверчиво взглянув ему в лицо и оказавшись очень близко глазами, опередила:

— Всюду про перемены. А я не ощущаю воодушевления в их хоре.

Ртищев отступил на полшага и произнёс:

— Мне менять нечего. Что на что поменяю? Любовь к городу этому? К Воробьёвым кручам, к семи холмам? Веру в существование Христа? Во спасение души? В вечное бессмертие? Верую, что человек и есть суть всех вещей и жизнь его суверенную нельзя менять на надел земли, на межу, на границу, на завоевание пространства с разным названием одного и того же. Всё неразменное во мне прежде было и ныне есть. Чуждая мне идея не может стать моей революцией.

Олег Львович как будто разозлился на собственную откровенность: голос стал глуше, на скулах заиграли желваки. Досадливо пнул кочку; на краги облаком осела пыль, как из переспелого табачного гриба. Прошли Лефортовский мост, Госпитальный, приблизились к Рубцову мосту. На бывшей Лаврентьевской им прощаться. Никаких нежных слов не сказано, ни к чему. Встали рядом, пропуская пешехода-старожила. В глазах обоих – мужчины и женщины – поочерёдно отсверк закачавшегося на палке фонаря сторожа.

— Опять фонарики на палках носят. Будто время назад пошло…

— Сколько себя помню, старичок этот у нас тут в колотушку стучит.

Во дворе Большого дома сняли корзинку с мотоциклета.

— Вот спрашивали вы, чем живу. Сказал бы, живу любовью… Но вы не то подумаете, Агния Максимовна.

— Я попробую.

— Живу восхищением. Восхищаюсь Яузой, излучинами, мостовыми опорами, водоизмещением судов. Малые реки крепче больших люблю. Дома разные люблю вот тут у нас, в Яузском квартале. Старые новостройкам предпочитаю. Восхищаюсь архитектурной мыслью. Людей мне любить труднее. Я и себя не всегда люблю.

— И я собой недовольна. Очень понимаю вас, Олег Львович.

— Звал как-то вашего славного Глеба в Новодевичий, там один чудак-художник в монастырской колокольне собственный махолёт строит. Управляемую летательную машину вроде механической птицы, которая будет нести человека по небу.

— Человеко-птица? Перелётная?

— Да. Чудаки – единственные, кто с миром людей примиряет.

— Но Глеб не рассказывал.

— А Глеб не откликнулся, ощетинился даже. Будто разным воздухом дышим.

— А что же махолёт?

— О, грандиозная штука! Вот, к примеру, захотите вы махнуть на другой конец Москвы, достаёте свои механические крылья и летите на Воробьёвы кручи, к Ноевой даче. А я вас там встречу. К родне провожу… Пока мои мечты не приобретают формы. Но это не просто мечты – это близкая реальность, абсолютно не зависящая от нового времени, от большевистских лозунгов. Тот художник свою железную птицу и без большевиков построил бы. Просто человеческий разум уже до такой высоты дошёл сам по себе.

— Крылья вместо мотоциклета?!

— Вот вы смеётесь. А ведь и с фотографией так, и с телефонией, и в микробиологии – всюду большой прогресс, осевое время. Моё восхищение миром не исчезает с приходом красных новаторов. Они своё вершат, а Бог – своё. Они нового человека кроят, а мир свою жизнь ведёт. Вечность струится. История не иссякнет. А на пути её каждый либо христианин, либо нет – единственное определение сути. И что можно выше совести поставить? К большевикам ненависти не имею. Масштабно… но…