Правило 24 секунд - Юля Артеева Страница 99

Джип тут же оказывается рядом со мной. Обнимает и мягко подталкивает в сторону. Почему-то самым страшным мне кажется то, что Гордый молчит. Мне казалось, что в такие моменты люди кричат и бросаются оскорблениями. Но, когда Фокин заставляет меня отвернуться, я слышу только шумное дыхание и звуки борьбы. Как будто у него потеряна связь с разумом, и остались только животные инстинкты.

Я в ужасе. Не верю, что люди могут поступать настолько отвратительно. Неужели ему было мало? Он теперь никогда не остановится?

Боже. А Гордей?

Оборачиваюсь через плечо, но Джип упирается ладонью мне в щеку и говорит:

— Иди.

— Сань!

— Все потом.

Заводит меня на лестницу, но мы не поднимаемся, а наоборот спускаемся к служебной двери на улицу, и Фокин усаживает меня на деревянную скамеечку, которой обычно пользуется наш школьный рабочий.

Обхватываю свои ноги под коленями и пытаюсь унять дрожь, которая колотит все мое тело. Зубы клацают. Сердце, готова поспорить, все еще не бьется. Наверное, я скоро умру. Или я уже в аду? Было бы логично.

Хочу заплакать, но теперь, когда уже можно, слез нет. Глаза сухие, даже моргаю с трудом.

Поднимаю голову и останавливаю шальной взгляд на Джипе. Друг замер у стены, напряженно прислушиваясь к тому, что происходит в холле. Слышно не очень хорошо, но, наверное, если бы случилось что-то действительно плохое, мы бы поняли.

Наконец до нас доносятся обрывки фраз и какая-то возня. Подскакиваю на ноги и, пошатнувшись, хватаюсь за стену.

На лестничную площадку влетает Гордей. Так, как если бы его кто-то швырнул. Врезается плечом в перилла и морщится, хватаясь за руку.

— Твою мать! – рычит Ефим, который появляется следом. – Ты нафига меня-то покоцал? Я тебе враг?

Он в сердцах толкает Гордого в грудь и наставляет на него указательный палец:

— Дебила кусок! Ты сесть хочешь? Машу тогда вообще не увидишь. Господи, ну попросил же, просто, на хрен, включить голову!

— Слушайте, – говорит Сема, который тоже заходит к нам из холла, – я первый раз видел, чтобы людей реально ветром сдувало. Зассали откровенно.

Я облегченно выдыхаю и прикрываю веки. Значит, ничего ужасного не произошло. Все еще упираюсь ладонью в стену и, открыв глаза, смотрю на Гордого. Страшно, но смотрю.

Когда пересекаемся взглядами, я, не успев оценить его эмоции, говорю тихо:

— Такого не было.

— Мне не важно, – мотает он головой.

Не важно? Почему? Потому что ему неважно мое прошлое или потому что я уже ему противна?

— Такого не было, – повторяю жалобно.

— Маш…

— Не было! – выкрикиваю отчаянно, и слезы наконец брызжут из глаз. – Такого не было!

— Черт… – Гордый почти скатывается с небольшой лестницы и сгребает меня в объятия.

Я рыдаю, мир вокруг шатается и кружится, но Наумов крепко держит меня.

Фоном слушаю, как матерятся остальные трое, награждая Ковалева самыми витиеватыми речевыми конструкциями.

— Рыжик, – бормочет Гордей, – поплачь, моя девочка. Я тебя люблю. Я тебе верю. Но если бы это было правдой, я бы от тебя не отказался. Как можно от своего счастья отказаться? Ну же? Лисий хвост?

Я всхлипываю, цепляясь за его футболку. Наверное, она вся перемазана моими слезами, соплями и остатками макияжа. Трясусь и прижимаюсь к нему ближе.

Шепчу:

— Это неправда.

— Я понял. Все хорошо.

— Не оставляй меня…