Письмо Далай-ламы - Екатерина Чудинова Страница 109

Не дожидаясь вопросов, он направился к телеграфной будке, оставив остальных в замешательстве.

— Мы стояли на мосту, – начал Борезе, вытирая платком вспотевший лоб. Его голос, обычно спокойный, сейчас звучал напряженно. – Колесо застряло между досками, и машина завалилась. Едва не полетели в реку.

Бартини кивнул, скрестив руки на груди.

— Шеккер вызвался идти за помощью, – добавил он, устремляя тяжелый взгляд на Солье. – Но вот что странно: он ушел, прихватив наш сундук. Почему?

— Сундук? – удивился Мухин.

— А потом господин Солье… – Бартини почти перешел на шепот. – Он… убил его.

Возникла гробовая тишина. Все взгляды устремились на Солье. Тот стоял с выправкой, достойной военного, но его лицо побледнело.

— Я защищался! – виновато произнес Солье, обводя собравшихся напряженным взглядом. – Нельзя же оставаться в бездействии, когда в тебя стреляют.

Дверь телеграфной будки скрипнула, вышел Карелин, направился прямо к ним, и все замолкли, предчувствуя важные известия. Карелин остановился, встретился взглядом с Борезе.

— Все улажено, ваше сиятельство. Ваш автомобиль официально включен в расписание поездов. Теперь вы можете отправляться дальше.

Князь с облегчением выдохнул, кивнув Карелину.

— Благодарю вас, Матвей Сергеевич, – произнес он. – Вы сделали больше, чем я мог ожидать. Надеюсь, впереди нас ждут только хорошие новости.

— Удачи, ваше сиятельство, – добавил Матвей, глядя ему прямо в глаза.

Он повернулся к Кенигу, который стоял поодаль, прислонившись к своей повозке.

— Господин Кениг, благодарю за вашу помощь. Что вы планируете делать дальше? – спросил Карелин.

Инженер задумчиво посмотрел в сторону горизонта, где рельсы терялись в дымке.

— Думаю, двинусь в Танхой, – ответил он. – Мало ли что еще случится, а я могу пригодиться. Тем более что сейчас Танхой ближе, чем Верхнеудинск.

Карелин кивнул.

— Это разумно. Мы все должны быть начеку.

Первыми отправились гонщики. Их автомобиль легко прокатился мимо платформы. Люди с любопытством провожали его взглядами, перешептываясь о заморской диковине. Аглая стояла в стороне, прислонившись к деревянному столбу. Ее серые глаза, обычно живые и внимательные, были задумчивыми. Она задержала взгляд не на самой машине, а на людях внутри. Аглая почувствовала странное облегчение. Хладнокровие Карелина, казавшееся раньше едва ли не высокомерием, теперь открывалось ей с другой стороны. Она осознала, что именно эти выдержка и стойкость помогали ему справляться со всеми испытаниями. В этой непоколебимости была сила, позволяющая ему оставаться верным долгу, и это не могло не внушать уважения.

Когда автомобиль исчез вдали, началась подготовка к отправлению пассажирского поезда. Аглая и Марфа Дмитриевна, захватив вещи, медленно направились к своим местам. Паровоз уже гудел, и все вокруг казалось живым и одновременно каким-то далеким.

— Вот и все, – пробормотала Черкасова, поправляя шляпку, украшенную перьями. – Теперь только вперед.

Аглая не ответила. В душе разрасталась тревога. Покориться судьбе, смириться с обстоятельствами, как велено благопристойной барышне? Или, как она делала не раз, встать наперекор всему – себе, людям, даже миру?

Все ее существо будто металось между этими двумя полюсами. Покорность манила простотой – если принять неизбежное, можно обрести покой. Но в этой мысли было что-то слишком серое, мертвящее. Она вспомнила, как в детстве, держась за веревку самодельного воздушного змея, бежала против ветра, не обращая внимания на мамины крики. Тогда она знала, что ей никто не указ. И сейчас, возможно, тоже знала, но не находила в себе сил для бунта.