Самая милая пара - Мэри Кубика Страница 112

Нина хватает меня за предплечья. Ее ногти впиваются в кожу, потому что на этот раз она знает, что будет дальше. Она знает, что происходит. Она пытается сопротивляться, но я сильнее.

Удар… Глухой, тошнотворный звук… Она дергается и напрягается, отчаянный крик срывается на жалкое подвыванье. Ее руки слабеют и падают на землю, тело расслабляется, она умирает…

Я мог бы оттащить ее к деревьям и оставить там умирать, но еще остается шанс, что она доползет до улицы и позовет на помощь.

Мне нужно закончить это. Нужно закончить.

Я снова тянусь к ее голове. На этот раз все идет легче, потому что она не сопротивляется. Ее тело еще совершает какие-то движения, она дергается, как червяк, но уже не отталкивает меня и не брыкается. Она стонет, пытается, но не может поднять голову и бессильно откидывается на спину. Глаза закатились, под головой расплывается темное пятно, и мои пальцы запутались в ее липких волосах.

Стоны стихают, и я слышу только замирающий вдох. Я снова поднимаю ее голову, убираю волосы с глаз. Она уже без сознания, но еще не мертва. В ожидании конца я осторожно, бережно опускаю ее голову на землю, как будто укладываю ребенка спать.

Склонившись над ней, я думаю, что вот это и стоит за словом сорваться.

Если утопить Нину в реке, то к утру ее, скорее всего, найдут в камышах на мелководье где-нибудь чуть дальше к югу.

Но если привязать к ней груз, это даст нам с Лили время, чтобы выехать из города.

Все это проносится у меня в голове в ту долю секунды, когда Нина поворачивается на мой стук в окно ее машины и я вижу ее изумленное лицо, превратившееся в свете моего фонарика в нечто нереально сияющее.

Я думаю о том, что могу ее убить. Я представляю себе это. Представляю, как убью ее и что сделаю с телом, если сверну ей шею через окно или вытащу из машины и разобью голову о бетон. Жестом показываю, чтобы опустила окно. Она с неохотой это делает.

— Кристиан. – Нина произносит это так, словно удивлена, увидев меня. Словно она не следила за мной у моего дома.

— Что ты здесь делаешь, Нина? – спрашиваю я.

Нина моргает. Смотрит на меня.

— Я уезжаю. – Она придавливает педаль, и мотор сердито фырчит.

— Не так быстро. – Я кладу руку на опущенное стекло. – Кажется, у тебя есть что-то мое.

— Что это, Кристиан? – спрашивает она. – Кровь?

Она закусила губу. Щурится. Дышит мелко и часто. Я знаю, что она думает о самом худшем – о том, что кровь принадлежит Джейку, и она права. Она собирает воедино все фрагменты пазла – сережку Лили, мою машину, кровь – и приходит к выводу, что с Джейком, похоже, не все в порядке.

Я могу рассказать ей, что случилось. Я могу сказать правду. Сказать, что Джейк напал на Лили и что Лили сопротивлялась, чтобы защитить себя, что если бы она не убила его, то он мог бы убить ее.

— Ребенок, – инстинктивно говорю я вместо этого, – не выжил.

Уже в следующую секунду я жалею о сказанном и ненавижу себя. Наверное, это искушение судьбы, но я не знаю, что еще сказать. Я не знаю, что делать. Я не думаю о том, что будет через тридцать недель, когда Лили родит нашего ребенка, или даже через три недели, когда это станет заметно. Я думаю только о том, что сейчас происходит, и о том, как нам с Ниной пройти через это живыми.

Я не убийца. Я не хочу убивать ее.