Художник - Джек Тодд Страница 116

— Не хочу терпеть. – Пытаясь вырваться из моей хватки, она делает себе больно. – Я хочу тебя, Мастер, прямо сейчас. И ты меня не остановишь.

— Да что ты говоришь, дорогая? – Я опускаю руку чуть ниже и тяну девчонку назад за ошейник. Она почти задыхается, когда тот перетягивает ей шею. – Ты сама остановишься, если я захочу.

Она хватает ртом воздух, хрипит, но не сдается. Иногда мне даже по душе ее упрямство: мы оба прекрасно знаем, что она не станет со мной спорить. Стоит произнести всего пару слов, отдать один короткий приказ, и она сделает все, о чем я попрошу. Противоречивый и взбалмошный характер как нельзя лучше подходит к ее восхитительным глазам.

Уверен, что чуть больше покладистости, чуть меньше противоречий, и из нее уже не вышло бы такого идеального инструмента. Все в ее жизни вело к этой точке – от нашей короткой встречи до вспыхнувшей на фоне травмы любви. Тяжелой, болезненной, удушающей.

В отличие от девчонки, я-то прекрасно понимаю, что испытывает она именно любовь. Я сам ее к этому привел.

Когда хватка слабеет, моя дорогая смотрит на меня волком. Дышит часто и прерывисто, а спустя мгновение вновь подается вперед, чтобы поцеловать. И на этот раз я целую ее в ответ. До крови кусаю губы, задеваю языком небо и крепко удерживаю тонкую цепь ошейника.

Девчонка подчиняется.

— Ты такой восхитительный урод, Мастер. – В ее голосе звучит восторженное придыхание, когда она произносит эти слова и облизывает окровавленные губы. Ерзает у меня на коленях, касается губами шеи, оставляя на коже влажные следы от частых поцелуев. Короткое платье задирается неприлично высоко. – Как это у тебя вообще получается?

Я молчу. На эти вопросы она давно ответила сама: когда с восхищением заглянула мне в глаза, когда перестала бояться погибнуть от моей руки, когда начала слышать в своей голове мой, а не Ларри, голос. Тогда, когда стала совершенством.

К настоящим произведениям искусства я питаю непозволительную слабость. И от этой слабости становится не по себе. Я не привык привязываться.

Не снимая атласных перчаток, я касаюсь бедер девчонки и лишь усмехаюсь, едва заметив, с каким удивлением она реагирует на непривычно мягкие прикосновения. Вздрагивает, приподнимаясь и невольно дергая цепь.

— Сними, – шепчет она мне на ухо, прихватывая его зубами. – Когда ты в перчатках, мне кажется, что это не твои руки.

— Тогда сделай так, чтобы тебе так не казалось. – Я веду пальцами по внутренней стороне бедра и с легкостью проникаю внутрь, не дав ей договорить. Какая же ты порочная и испорченная. И как собой довольна. – Иначе, дорогая, мне придется сломать твои.

От таких простых прикосновений, от медленных и терпеливых движений девчонка дрожит всем телом. Скулит, утыкаясь носом в мои длинные волосы, и двигает бедрами навстречу моей руке. Даже не сдерживается, демонстрируя все свои желания разом.

А мне совсем не нравится ее мысль о других: инструмент, побывавший в чужих руках, уже не сможет творить так же, как и раньше. Картина, написанная другим художником, уже не будет обладать тем же шармом.

Хочется сделать ей больно, довести до нездорового блаженства, но вместо этого я вновь заглядываю в ее глаза. Она может говорить что угодно, прикрываться любыми словами, но восхитительный взгляд всегда выдает ее с потрохами.