Остров Спящей Женщины - Артуро Перес-Реверте Страница 121

— Был тут неподалеку, – сказал Кательос, – Стало любопытно взглянуть.

Они обменялись несколькими ничего не значащими фразами и, словно исчерпав формулы вежливости, смолкли. «Какого дьявола его принесло сюда?» – ломал голову Хордан. Он снова оглядел двустволку, так естественно висевшую за плечом барона, и невольно подумал о Лене Кательос. И, хотя в поведении барона не чувствовалось никакой угрозы, обрадовался, что и сам пришел сюда не с пустыми руками. Сделав вид, что оглядывает берег, повернулся так, чтобы револьвер за поясом заметил барон. А тот наконец плавным движением руки обвел бухту и катер:

— Вы принесли войну далеко от своей отчизны.

Хордан, вслушиваясь в интонацию, помедлил с ответом. И в ней тоже не заметил оттенка враждебности, отчего еще немного расслабился.

— Да я всегда был далеко от нее. Даже в мирное время.

Кательос кивнул. Заломленное поле шляпы-панамы оставляло его глаза в тени.

— А-а, ну да. Конечно. Я позабыл, что прежде вы служили в торговом флоте.

Хордан удивился и попытался припомнить:

— Я вам об этом рассказывал?

— Разве нет?.. Ну, не мне, так моей жене.

Барон рассматривал его очень обстоятельно и с почти научным интересом. Потом пожал плечами:

— Как все переменилось, не правда ли? Новые технологии и всякое такое… Я ведь тоже воевал, но тогда все было иначе. Грязнее, как вы догадываетесь. – Он искоса взглянул на Хордана. – Знаете ли вы, что десяток заспиртованных турецких ушей похожи на персики в сиропе?

На Хордана это не произвело никакого впечатления.

— Война на море тоже не для чистоплюев, – только и ответил он.

— Полагаю, что так, – сказал барон и, подумав немного, добавил: – Полагаю, что не для них.

Он долго смотрел на море и берег. Потом снял с плеча двустволку и поставил к ногам, прислонив к скале. Потом расстегнул патронташ с притороченным к нему кроликом. Хордан заметил, что брюки его выпачканы кровью, но барону вроде не было до этого дела.

— Когда была война с Турцией, я воевал в кавалерии. В Фессалии, в девяносто седьмом году турки продырявили мне легкое.

— Ого… Сильно?

— Достаточно, чтобы я задумался. И тогда кое-что понял: человек, который удивляется тому, что может умереть, ничего решительно не понял. – Он неожиданно повернулся к Хордану: – Согласны?

— Может быть.

— Это открытие, мне кажется, переменило мою жизнь. А рана помогла облегчить ее – меня признали негодным к военной службе. Я хотел отстраниться отсюда: в этой части Средиземноморья люди питают друг к другу вековую, наследственную ненависть. Ненавидят тех, кто принадлежит к другой расе, исповедует другую религию, любит другую отчизну. А если кто забудет, кто его враг, ему быстро напомнят… И нет на свете такого строя или режима, который не зиждился бы на ненависти к другому.

Он сунул руку в карман и достал уже набитую табаком трубку. Тщательно раскурил, прикрывая огонек спички ладонью. Впрочем, стояло полное безветрие.

— Несмотря на моих предков и на мой титул, – проговорил он, выпустив дым, – я никогда не был монархистом и тем более республиканцем. И считал, что не посрамил родину, не опозорил имя, а потому имею право заняться другим, а именно чтением и путешествиями. Берлин, Лондон, Париж, Монте-Карло… Я превратился в мераклиса.

— Что значит это слово? – сморщил лоб Хордан.