Последнее убежище - Клеменс Мишальон Страница 133

Мы обходим территорию. Несмотря на разруху, мир Эмиля будто замер во времени. В столовой до сих пор лежат ржавые грязные миски, в общежитии кое-где стоят кровати, хотя мелкие животные наделали дырок в матрацах – там и живут. К вони зверинца примешивается запах смерти.

Мы наведываемся в заднюю часть столовой, к Тайному месту.

Теперь для нас это просто кладовка для веников и метел, какой всегда и была. Дверь висит, сорвавшись с ржавых петель. Внутри – пыль, грязь и кучки испражнений животных. Мы останавливаемся у порога.

Здесь я и познакомилась с Габриэлем.

Удивительно, какие страхи рождаются в темноте, какие пугающие истории приходят на ум.

Но мы больше не дети.

Дальше мы направляемся к корпусу, где жил и работал Эмиль.

Почти полностью обугленный, он все еще стоит.

Судя по состоянию, восстановить его не пытались. Вероятно, Эмиль в промежутке между пожаром и арестом занял другое помещение.

Мы встаем у стены. Клянусь, здесь по-прежнему потягивает дымом – я чувствую странный солоноватый запах горелого дерева и пластика.

Значит, здесь все и началось?

Здесь сгорели в огне наши жизни. Или под слоем пепла все еще тлеют угли? Не вошла ли в нас в ту ночь сила огня, который не погаснет никогда?

Или дело вовсе не в той ночи, а в предопределенности?

Вспоминаю одну притчу, хоть ужасно ее не люблю. Скорпион просит лягушку перенести его через реку, и лягушка соглашается. Как только они оказываются в воде, ядовитая тварь жалит свою помощницу, обрекая обоих на гибель. Лягушка спрашивает: зачем ты это сделал? Ответ неблагодарного отражает его суть: потому что я – скорпион и поступаю как скорпион.

Очень просто. У скорпиона нет морали и нет выбора. Он жалит – и все.

Нет, я не родилась скорпионом, такой меня сделала жизнь.

Рядом раздается глухой звук. Это Габриэль – спрятал лицо в ладонях, и его плечи трясутся.

Плачет.

Ничего, пусть.

И вдруг он притягивает меня к себе так резко, что я не успеваю среагировать. Повинуюсь его решительному отчаянному движению и утыкаюсь носом ему в плечо. Обхватил, словно медведь, сдавив грудную клетку. Я едва дышу: воздуха хватает лишь на то, чтобы тихо заплакать.

Если он прижмет меня еще сильнее, на этом, пожалуй, все и кончится. Позвоночник похрустывает, словно готовая сломаться веточка.

Нет, обошлось. Габриэль рыдает – сперва беззвучно, а затем в голос. Так мы и стоим: я задыхаюсь в объятиях брата, смятая и пригвожденная к земле силой его горя и тоски.

Мы плачем вместе.

Вырывающиеся у него невнятные звуки начинают складываться в слова. Я чуть отступаю, давая Габриэлю возможность говорить нормально. Он все еще держит меня, и мы стоим слишком близко друг к другу – я не могу заглянуть ему в глаза. Замерев, прислушиваюсь к его шепоту.

— Я тоже так поступил бы на твоем месте, – бормочет Габриэль сквозь слезы, – если бы она поделилась со мной своими планами.

На миг я оказываюсь в другом времени, представляя себе иной вариант развития событий. В этом сценарии Энни рассказывает о своем открытии Габриэлю: о пожаре, об Эдвине… Он решает убить жену, сидит в засаде у водопада и, дождавшись подходящего момента, сталкивает ее вниз.

Только мы живем в нашей ветке реальности. Энни пришла ко мне, и я с ней расправилась.

Ничего тут не изменишь.

— Да, я сделал бы то же самое, – мучительно всхлипывая, повторяет Габриэль.