Художник - Джек Тодд Страница 17

— Господи, хватит! – воет он, катаясь по земле от боли.

Я вижу, насколько ему страшно. Не осталось и следа от Марка-храбреца, уверенного в своих силах и в том, что меня – забитую Аманду безо всяких эмоций – никто не станет искать. Интересно, нравятся ли ему мои эмоции сейчас?

Мои серые, совсем недавно такие безжизненные глаза, наверное, горят огнем, а на бледных губах играет улыбка. Я замахиваюсь вновь и вновь и не понимаю, почему ощущения такие ненормально приятные. Хочется разорвать Марка в клочья за то, что он намеревался со мной сделать, и заставить страдать так, как он еще не страдал в своей никчемной жизни. Футбол? Никогда больше он не будет в него играть. Смешки с девчонками из группы поддержки? Они уже не посмотрят в его сторону. Трахнуть меня и оставить в старом парке умирать? Я позабочусь о том, чтобы этого не произошло.

Теперь смеюсь я – громко, ярко и пугающе холодно. На моих руках кровь, черная толстовка тоже кое-где перепачкана, а на душе царит невероятное умиротворение, словно с плеч наконец-то свалился даже не камень, а чертова гора. Почему причинять боль другим так приятно? Почему мне так нравится чувствовать забивающийся в ноздри запах свежей крови и видеть, как тот, кто сам хотел избавиться от меня, бьется в агонии и стонет от боли?

Мне до усрачки страшно, но остановиться я уже не смогу. Гнев и ненависть – не только к Марку и всем тем, кто пытался меня сломать, но и к самой себе – застилают глаза. Из чистого любопытства, вспоминая, что произошло со мной в далекие четырнадцать, я касаюсь его шеи.

— Нет! – Марк снова кричит. Дергается. Как я могу оставить что-нибудь осмысленное на его коже, когда он не замирает ни на мгновение? Я бью его рукоятью ножа в висок. – Хватит, больная ты сука! Чего ты хочешь?

— Заткнись, пожалуйста, – улыбаюсь я удивительно вежливо. – Мешаешь.

— Что тебе нужно? Деньги? Внимание? Чего тебе, блядь, не хватает?! – Марк пытается стиснуть мне горло, но в этот момент я нажимаю лезвием на кожу прямо у него под кадыком. Урод замирает. Его трясет, глаза наполняются слезами. – Прошу, остановись, пока еще не поздно. Я обещаю, что никому тебя не сдам… Просто хватит…

Медленно, самым кончиком лезвия я вывожу на тонкой коже причудливые линии – лилии, – а Марк плачет как девчонка.

На мелкую, блестящую от крови лилию даже смотреть противно.

— Нет! Нет, господи, нет! – в отчаянии, почти истерике вопит он, прежде чем я заношу нож и со всей силы вонзаю прямо в ненавистный цветок.

Вместо последних слов у Марка – невнятное бульканье и отвратительный хлипкий звук, с которым нож выходит из еще горячей плоти. Я перевожу взгляд с безжизненных глаз на окровавленную сталь и обратно, стараюсь осознать, что произошло. Меня распирает от смеха: я хохочу так громко, что кажется, будто еще чуть-чуть, и в парк слетится весь город.

Город от нас очень и очень далеко.

В старом парке сегодня ни души, лишь прохладный ветер колышет кроны деревьев, а те отбрасывают на землю причудливые тени. Сейчас, когда на Лос-Анджелес опустилась ночь, свет огромного костра превращает эти тени в настоящих фантомов чужих кошмаров и желаний.

Я стою близ пламени в черной футболке. В кармане джинсов покоится нож, а плотная толстовка сгорает в прожорливом огне вместе с телом Марка Гордона. Он умер так уродливо, но горит так красиво, что невольно засматриваешься. Бьющий в нос до тошноты сладкий запах нравится мне куда меньше, чем запах крови. И я уверена, что скоро меня начнет тошнить не только от него.