Фантомные боли - Люсинда Берри Страница 50

— Она не хотела говорить о похоронах. Скорее всего, потому, что знала, что я расстроюсь, – ответила я.

— Из-за чего расстроитесь?

Я стиснула руки под столом. Он меня нервировал. Еще доктор называется. Меня раздражало, что приходилось разжевывать ему все до малейших деталей.

— Из-за того, что они похоронили ее, не дождавшись, пока меня выпишут. Она знала, что я разозлюсь, потому что не смогла быть на похоронах.

Ну вот. Это понятно или ему надо попроще объяснить?

— Элизабет, я сейчас кое-что скажу, а вы постарайтесь, пожалуйста, слушать и оставаться здесь, со мной.

Я же здесь, перед ним, куда я денусь?

— Далила так расстроилась вчера, потому что похороны Эмили состоялись уже давно, и вы на них ходили. Вы там присутствовали.

Голова закружилась так, будто вот-вот отвалится от шеи и упадет на пол. Что он такое несет? Может, он вовсе не психотерапевт, а на самом деле один из пациентов? Или он проверяет, насколько адекватно я воспринимаю реальность? Пытается сбить меня с толку.

— Вы поняли, что я сказал? – Он говорил медленно, по-прежнему пристально глядя мне в глаза.

Он сумасшедший. Я глянула на дверь. Она заперта, а ключ у него. Меня заперли в одной комнате с маньяком.

Доктор Ларсон продолжал:

— Я предупредил вас, что это будет очень тяжело и сложно… процесс… маленькие шажки…

Заткнись!

Я стиснула челюсти, чтобы не заорать на него.

Заткнись! Нет, он не остановится. Он будет продолжать. Это невозможно.

— Вам, конечно, очень сложно это осознать. Иногда, пережив сильную травму, человек создает себе собственный мир и закрывается в нем от того, что происходит в реальности…

Он сам не знает, что происходит. Он вообще ничего не понимает.

— Человеческая психика очень сильна. Я считаю, что травма от потери вызвала отрицание реальности…

О чем он говорил? Отрицание? Травма? Почему он произносит эти слова? Зачем говорит все это мне? Мне хотелось закрыть уши ладонями, чтобы не слышать его голос. Я беззвучно кричала, а он продолжал буравить меня взглядом.

Заткнись, мерзкий толстяк. Заткнись уже. Я не хочу тебя слушать.

— Реальность такова, что Эмили умерла. Она умерла два года назад и…

Мой мозг превратился в воздушный шарик, а тело стало ниточкой, и эта тонкая ниточка соединяла меня с землей. С рукой Эмили. Но ее рука разжалась, и я полетела. Я летела, а мое тело болталось снизу.

— Дереализация…

Я летела.

Могу я поймать ее? Она здесь? Как выйти из этой комнаты?

— Диссоциация… экстремальный… в некоторых случаях…

Жгучая фантомная боль.

Я растягиваюсь. Я не сплю? Я встала из постели сегодня утром. Да, встала. Выпила кофе.

Я посмотрела через стол на доктора Ларсона. Он так и продолжал говорить. Губы шевелились, руки оживленно двигались. До этого момента он не проявлял никаких эмоций, но сейчас они переполняли его. Я не сомневалась, что он говорил вслух, но его слова уже не достигали моих ушей. Включились сверхспособности, которыми я очень давно не пользовалась. Я начала прибегать к ним, когда мать заставляла нас играть с дорогими друзьями, но потом обнаружила, что можно применять их и в других случаях.

Сверхспособности автоматически включались, когда нас с Эмили приводили в суд – в большой пустой зал с рядами деревянных скамей, как в церкви. Мы с Эмили сидели рядом, держась за руки, на неизменно ледяных алюминиевых сиденьях перед длинным столом, а по обе стороны от нас сидели незнакомые люди. Мы не произносили ни слова, пока нас не спрашивали, потому что как следует научились помалкивать и прекрасно знали, что в присутствии взрослых лучше не капризничать. Вид матери, сидевшей за столом через проход, служил постоянным напоминанием о том, что будет, если мы нарушим правила.