Мимо открытых окон - Брин Гринвуд Страница 53

Теперь, войдя в колею, я не возражала против работы. Знай я, что способна исполнять роль няни, я бы выбрала такую профессию осознанно. Учить Нестора и Мину было по большей части интересно и увлекательно. Наблюдая, как дети узнают новое и начинают оперяться, я гордилась тем, что приложила к этому руку. Ведь на примере Садика я видела, как ребенок, которого держат в заложниках жестокие люди, закрывается и становится озлобленным.

В предыдущий год я не знала, сколько сумею протянуть, но теперь мне казалось, что я могу выжить и в таких условиях. Я замечала это и в Несторе. Он по-прежнему хотел вернуться домой, но после разговоров с отцом грустил меньше.

Присутствие Садика и Мину ему помогало: теперь эмоции мальчика не замыкались на мне. Он меньше говорил о доме и больше о лете, об играх на заднем дворе. Мне пришлось убрать футбольный мяч, чтобы они с Садиком не гоняли его по коридору и не делали в стенах новых дыр, которые Эйдену приходилось латать.

Однажды днем – по моим подсчетам, стоял конец марта – Исабель позвонила по интеркому в класс.

— Запри мальчишек в их комнатах и приведи вниз девочку. – Ее отказ называть детей по именам решительно меня раздражал. Ко мне она тоже не обращалась по имени: кличка Трикси служила скорее знаком пренебрежения.

— Вы слышали? – сказала я мальчикам. – Идите в свои комнаты и закройте двери.

Нестор и Садик переглянулись: молчаливое общение заговорщиков.

Я повела Мину к двери. Чтобы не нести малышку на руках и она набралась смелости самостоятельно спуститься по лестнице, держа меня за руку, я подбадривала воспитанницу: молодец, хорошая, храбрая девочка.

Исабель заперла за нами дверь, и я повернула к столовой, ожидая, что предстоит запись очередного видеосообщения. В отличие от Нестора и Садика, Мину не общалась напрямую с родителями, для них записывали видео. Я всегда тщательно пряталась от камеры, но то и дело обращалась к девочке, задавала вопросы, чтобы Мину говорила, а не просто елозила на месте.

Она делала успехи в английском, и я надеялась, что семья малышки владеет этим языком, потому что свой родной язык, каким бы он ни был, Мину уже совершенно забыла. С этим я ничего не могла поделать.

В столовой оказалось пусто: ни ноутбука на столе, ни сластей, которыми обычно угощала девочку Исабель, желая изобразить заботу. Похоже, наша тюремщица была не в себе, поскольку, как правило, демонстрировала идеальную организованность и никогда не звала нас на первый этаж, пока все не приготовит.

— Исабель! – окликнула я, понимая, что нарушаю неписаный закон, называя ее имя.

— Закрой рот и иди сюда, – гаркнул из гостиной Густав.

Выводя Мину из столовой, я встретила Исабель в фойе. Случайно я взглянула ей прямо в лицо и вдруг увидела ее по-новому. Вид у нее был по-настоящему несчастным. Выходит, и у нее есть душа. Ни слова не говоря, Исабель повернулась, и мы с Мину проследовали за ней в гостиную, где Лазло и Густав развалились, как пара бездомных котов, на старинной, обитой бархатом мебели.

— Отведите ее в машину. Не в моем доме, – нетвердым голосом произнесла Исабель.

— А это твой дом? – издевательски переспросил Густав.

— Это мне приходится здесь жить.

— Думаешь, столько хватит? – Лазло показал ей шприц с закрытой колпачком иглой. Цилиндр выглядел совершенно полным.