Новобранцы холодной войны - Ирина Дегтярева Страница 80

Они оставили Секо в ресторане, а сами пошли прогуляться. Дождь стих, солнце отражалось в асфальте и развесило гирлянды ослепительных капель своего отражения снизу на перекладинах перил ограждения набережной.

— Жизнь преподносит сюрпризы? — спросила Кинне, шедшая рядом, касаясь рукава ветровки Мансура.

— Надеюсь, приятные?

— Неожиданные, — уклонилась она от прямого ответа. — Тебе там тяжело? — Кинне сменила тему, видимо, предпочитая не обсуждать то, что уже свершилось. — Ты осунулся. Похудел.

— Все идет как и должно. Сыграла роль твоя рекомендация. Секо сказал, что мы пробудем здесь дня три. Не больше. Он опасается где-то останавливаться подолгу. У него несколько встреч. Ты ведь теперь при делах?

— Как видно, твоими стараниями, — кивнула она.

Он попытался уловить в ее тоне укор или радость, но тон звучал нейтрально.

— Какие у тебя отношения с братом? Ты могла бы аккуратно разузнать, что за мероприятие он готовит? Насколько я понял, речь идет о сирийских курдах. С кем они собираются вести переговоры? Что ты смеешься?

— Неужели ты считаешь, он мне что-нибудь скажет? Я для него девчонка с косичками. — Кинне расстегнула заколку, и собранные в пучок волосы рассыпались по плечам.

— У тебя волосы, какие были у моей матери, — с тоской сказал Мансур. — Красиво.

— Я слышала, что она трагически погибла…

Мансур отвернулся, не желая обсуждать эту тему. Она не стала настаивать и тревожить его. С удивлением отметила про себя, что не чувствует разницу в возрасте. Он словно бы старше. Между бровей у него пролегли две параллельные морщинки, лицо приобрело особую смуглость, какая бывает у людей, живущих в горах, тем более в иракских горах.

Ей стало жалко Мансура, так же, как она жалела брата, несущего на себе невидимый остальным груз ответственности за весь свой народ. Кто-то из курдов живет во Франции, кто-то в Германии или Швеции, в других странах Европы и Штатов. Они ведут самый обычный образ жизни, не задумываясь ни о каком независимом и свободном Курдистане. У них устроена жизнь, они говорят на языках тех стран, где обрели свой новый дом. И только около двадцати тысяч бойцов обитают в горах — в пещерах, домиках бывших ферм, в блиндажах под землей, отказываются от уюта, сытой безопасной жизни ради, возможно, эфемерной идеи. Но в этом, может, и заключается соль бытия — бороться каждый день за мечту, за справедливость и истину. Для этого требуется полная самоотдача и самоотрешенность.

Она видела еще в Стамбуле, что Мансуру свойственна самоотдача в достижении цели, но теперь Кинне понимала, что это связанно не с идеями Оджалана. Он решает совершенно другие задачи, хотя курдское движение РПК ему по душе. Мансур его понимает и отчасти принимает.

На набережных пахло морем и рыбой, особенно ближе к Старому порту, где рыбаки ее продавали. Мансур с Кинне бродили по городу долго, к отелю вернулись уже к ужину, обсудив по дороге в том числе и про аргентинца, о котором, как выяснилось, Кинне знала гораздо больше Мансура.

Среди ночи она вдруг разбудила его. В полумраке номера он увидел красный огонек, сигнализирующий, что входная дверь заперта. Колыхалась длинная, до пола, штора, из приоткрытого французского окна тянуло морской ночной свежестью и немного соляркой с вышедших в море рыбацких лодок. Пахло виноградом, которым была наполнена ваза на тумбочке. Белела ночная рубашка Кинне, стоящей около него.