Изменитель - Олег Шишкин Страница 111

2

Все в доме Эмилио напоминало о другой эпохе – и белые фарфоровые китайские богини Ост-Индской компании, и большие французские вазы из толстого фиолетового стекла, и старые американские жалюзи, сквозь которые так мягко стелился свет. В тот раз я обратил внимание, что на столе в гостиной лежит книга Arte antiguo de Mexico[70] Пола Вестхейма, изданная в Мехико в 1950 году.

— Что это ты – тоже собрался на Юкатан? – спросил я Эмилио, кивнув на раскрытые страницы.

— Толик временами перечитывает ее и просматривает фотографии майянских древностей. Впрочем, ты сам сможешь его обо всем расспросить.

Действительно, буквально минут через десять загудел лифт и у зарешеченной двери появился одутловатый лысый человек в очках с приличной диоптрией. Эмилио ему показал устроенный к Рождеству крошечный вертеп, вокруг которого разложил старые номера советского дайджеста «Спутник» на испанском языке и сувениры Олимпиады-80.

— Надеюсь, что все, кого я знал, давно уже умерли, – сказал Толик.

Мы выпили рома, и потекла беседа, для которой и был создан тот самый «кофейный» балкон. Интересуясь подробностями жизни гостя Эмилио, я, видимо, затронул какие-то тонкие струны его души, и он решил выговориться.

Нырнув в море рома, Толик пересказывал мне историю Изменителя. Я заслушался. Но, честно говоря, не поверил совсем. Я думал, ему просто взбрело в голову выдумать причудливый сюжет. Но Толик был серьезен и даже сказал:

— Хорошо, это ваше право. Вы можете убрать Изменитель из истории, в сущности, она не сильно пострадает. Просто вы не поймете всей той глубины, которую эта штука способна открыть. Ведь она кое-что значит.

— Красивая придумка, – сказал я, ёрничая. – Но если штука способна изменить ход событий, значит, она способна изменить и нас?

— Мы сами несем ответственность за себя, и переложить вину не удастся, – пояснил Толик. – Я и сам до конца многое не могу понять. Тут куча вопросов. И они естественны: ведь аппарат особого свойства. Он совсем даже не то, что можно о нем рассказать. И потому я и решил все это выложить, понимая, что вы не поверите мне на слово. Но зато хоть кто-то будет теперь все это знать. Единственное, о чем я прошу, – если вы в это не верите, а это хорошо, поклянитесь, что никогда об этом никому не расскажете.

Так как эта беседа была частью нашей философской пьянки на балконе, я поклялся не задумываясь, и мои заверения успокоили Толика. Но, произнося клятву, я сразу решил, что нарушу ее.

Возбужденный всей нашей беседой и той степенью откровенности, которая возможна только у русских, Толик вдруг подытожил:

— Я очень взволнован. У меня просто комок в горле. Я понимаю, что бо́льшую часть жизни прожил неправильно. И теперь мне хочется за все с собой рассчитаться. Ведь, может статься, другого случая не будет. А по-испански мне уже некому тут откровенничать. Я-то ведь рассказал вам все, что когда-то было моей жизнью. Но она кончилась и вряд ли начнется снова. Есть лишь один урок, который мне преподала вся эта свистопляска: не стоит умирать лежа и пусть будет больше эмоций, чем логики.

Такова была его философия.

Мне захотелось спросить его о судьбе Кармен, но сама атмосфера беседы уже этого не позволяла. Мне нравилось молчать и потягивать ром. Бодрящий ветер Атлантики тормозил наше опьянение. А дело было уже к ночи, стало совсем прохладно, и над океаном возникли кудри надвигающегося шторма.