Не проси - К. Блэквуд Страница 34

— Это ложь!

— Это прогноз.

— Ты мне угрожаешь...манипулируешь мной!

— Нет. Я показываю наиболее вероятные варианты будущего.

Манипулятор подвинулся ближе.

— Добровольность обязательна. Произнесите согласие.

Виктор смотрел на углубление. На гладкую влажную ткань. На знак мизинца на циферблате. Он вспомнил рисунок: «ПАПА МЕНЯ ПОЧИНИТ».

И понял, что уже проиграл. Слёзы, сотканные из смеси отчаяния и страха, крупными каплями текли по его щекам.

— Хорошо, — сказал он обреченно.

Механизм замер.

— Полная формулировка.

— Я согласен отдать левый мизинец за семь дней здоровья моей дочери Анны Викторовны Шелест.

Перед циферблатом выступила пластина — тёмная, гладкая, похожая на остывшее стекло.

— Подтверди, — сказал Механизм.

Виктор не понял, что именно должен сделать, но рука сама поднялась. Он приложил ладонь к пластине. На миг металл стал тёплым, почти живым, жидким. Под кожей кольнуло, будто в ладонь вошли десятки тонких, острых как стекло, игл.

Когда он отдёрнул руку, на пластине остался бледный отпечаток его ладони. Через секунду отпечаток потемнел и ушёл внутрь металла. После этого где-то в глубине Механизма щёлкнуло. По-канцелярски, словно поставили печать на документ. Манипулятор обхватил палец нежно, почти ласково. Виктор ожидал боли, крови, хруста. Вместо этого почувствовал тепло — успокаивающее, материнское, неправильное.

Потом лёгкое головокружение. И пустоту. Мизинца не было. На его месте была гладкая розовая кожа без шрама, без крови, без следа. Как будто пальца никогда не существовало. Циферблат качнулся на одно деление.

— Платёж принят. Исполнение начато. Приятного дежурства, сторож.

Механизм погас. Только где-то внутри него ещё несколько секунд работали маленькие невидимые шестерёнки, будто в огромной бухгалтерии ада разносили первую запись по нужным графам.

Часть 4. Чудо в кредит

В ту ночь Виктору приснился Машинный зал. Не таким, каким он видел его наяву, а более древним, бесконечным. Шестерни уходили вниз, в бездонную пропасть, стрелка на циферблате дрожала, а из темноты доносился детский сухой кашель. Он проснулся сам по себе, мокрый, с привкусом меди во рту, и первым делом посмотрел на Аню. Она спала спокойно. Но Виктор уже знал: если это место умеет приходить во сне к нему, однажды оно придёт и к ней.

Аня открыла глаза в девять утра.

Без сирены монитора. Без выгнутой дугой спины. Просто открыла — как обычный ребёнок, которому приснился хороший сон и который ещё не знает, что мир за ночь не стал добрее.

— Пап?..

Виктор сидел рядом с кроватью, ссутулившись на пластиковом больничном стуле. Он уже не спал. Боялся закрыть глаза. Стоило моргнуть чуть дольше обычного, и перед ним снова возникала влажная розовая выемка на конце медного щупа. Тёплое ласковое касание и пустое место там, где всю жизнь был мизинец.

Левая рука лежала в кармане куртки. Он не хотел, чтобы Аня увидела.

— Я тут, солнышко. Все хорошо.

Аня улыбнулась.

Не той слабой, беспомощной улыбкой, которой больные дети пытаются успокоить взрослых. Настоящей, сонной и немного наивной, какой улыбаются утром на даче, когда из кухни пахнет блинами и впереди целый день, в котором ничего не болит.

— Мне лучше, пап. Правда.

Виктор наклонился к ней и понял, что сейчас разревётся. Не как мужчина, который пытается сдерживать слёзы, а по-настоящему, с рваным дыханием, мокрым лицом и отвратительным всхлипом. Он успел только прижать её к себе здоровой рукой.