Дом у кладбища - Марико Коикэ Страница 6

Хтоническое как прорыв под маской

Но человек – не только маска. Вытесненное не умирает. Оно копится. И в Японии это приводит к уникальной структуре культурного и социального поля: все формы вытесненного возвращаются в гипертрофированной, нередко извращённой форме.

Именно отсюда берутся, например:

Отаку-культура, доведённая до состояния изоляции, фетишизации, асексуальности и одновременно гиперсексуальности.

Девиантная сексуальность, которая не может существовать публично, но прорывается в форме странных порнографических жанров, уходящих в зоофилию, насилие, фиксацию на школьницах и расчленении.

Явление хикикомори – не как каприз, а как ритуальное бегство из ритуала.

Мания к самоубийствам и «лесу самоубийц», который становится пространством тихой онтологической капитуляции.

Культ школьного насилия (идзимэ) – как проявление безличной, не наказуемой жестокости, не имеющей субъекта.

Маньяки как разрушенные зеркала общества, например, Цутому Миядзаки – не случайный изверг, а существо, родившееся внутри логики вытеснения. Он как результат математического уравнения, где ураническое давление не позволяет выйти в трансгрессию в светлой форме, и всё прорывается в инфернальной.

Таким образом, японская маска не является символом лицемерия, как её могут трактовать европейцы. Она – онтологический панцирь, ритуальная оболочка, которая защищает не столько общество, сколько само существо человека от собственной хтонической природы.

Но именно поэтому, когда кто-то выпадает из сцены (будь то школьник, женщина, офисный работник), его падение не остаётся нейтральным. Он не становится «другим». Он становится ничем – и может превратиться в любое существо без формы. Он рождён был, чтобы быть функцией, но став нефункцией, он становится живой дырой в реальности. Он не больной – он пустой, как Каяко Саэки, как призраки, онрё.

Многоквартирные дома данчи в Японии 1960‑х

Для внешнего наблюдателя Япония – одновременно крайний порядок и крайняя извращённость, крайняя дисциплина и крайнее безумие. Но это не парадокс. Это – следствие онтологической конструкции культуры, где ураническое подавляет всё лишнее, а потому рождает ужасную хтоническую плоть под кожей.

Этим же объясняется и «жестокость японцев», часто приписываемая им в военное время или в художественной культуре. Жестокость – это не черта характера, а побочный продукт полного вытеснения и отказа от эмпатического синтеза. В момент, когда сцена разрушается (например, в условиях войны, насилия, катастрофы), – вытесненное возвращается не в форме диалога, а в форме чёрной воды, беспорядочной, безликой и неуничтожимой.

Япония в этом смысле – это зеркало всего человечества, доведённое до совершенства. Страна, где маска стала бытием, а забвение собственного тела – нормой. И где хтоническое царство не находится «где-то там», а живёт в лице каждого неудавшегося школьника, каждой усталой девушки в метро, каждого дома с запертой дверью.

Хтоническая инициация в Японии – не вызов. Это естественный исход, если ты не справился. Или не захотел справляться.

Следует отметить, что японская культура в целом очень толерантна к хтоническим женским образам. В японской культуре начиная с периода Эдо можно очень часто встретить пьющих, матерящихся, злобных, доминирующих, самовлюблённых женщин. Это выражается в целом ряде архетипов. От анего до онибабы. Так как женское является воплощением хтонического, а такие женщины непосредственно несут на себе хтонический заряд – их активное представление в культуре (без стигматизации, что важно) показывает укоренение хтонического в японской культуре. Это глубоко отличает Японию как от традиционно монотеистических культур с жёстким моральным дуализмом, так и от современных западных моделей женского поведения, склонных к этическому идеализму или морализирующей критике.