Пойма. Курск в преддверии нашествия - Екатерина Блынская Страница 104

* * *

Ника вернулась в Апасово, когда уже собрались в синюю гущину сумерки и пахло свежепокошенной травой и молочным паром над ней.

Припарковавшись у магазина, взяла у Богатых бутылку пива и коробочку зефира.

«А теперь… приятная часть нашего выступления…» – подумала Ника и про себя с разочарованием заметила, что сейчас мысли о Никите ей даже неприятны.

Жена Богатых, крупная, красивая женщина, похоронила мужа, такого же крупного, красивого мужика. Он умер от коронавируса в прошлом году, и она, до сих пор было видно, с болью вынашивает свою потерю.

Ника не спрашивала её ни о чем, о горе её знала. Но ей тоже было обидно, что прежде вот они парой встречали покупателей, искали вместе печенье с джемом, мороженое «нежная тварь», как в шутку называла его Ника, однажды прочтя вместо «прохлада» совсем другое слово…

И они вместе улыбались на её разговоры о столице, как там тяжко было сидеть на этаже и бояться, что в лифте кто-то экипированный от коронавируса начнет проводить беседу о тотальном заражении и орать: «У нас масочный!»

Теперь это было уже не так смешно, хоть и вспоминалась картинка-мем, ходящая по сети: когда-то ты найдешь в кармане маску и ностальгически улыбнёшься, поправляя бронежилет.

Как быстро пришло это «когда-то».

С пивом и зефиром Ника доехала до синего домика Вершины, в палисаднике которого росли высокие сиреневые шары пахучего суворовского лука и толклись чубатые куры.

Ника без стука осторожно вошла во двор, где всё было ухожено и аккуратно. Только маленькая чёрно-белая собака слишком уж всегда ужасно лаяла.

На крик собаки вышел Вершина. В майке, в серых штанах и шлёпках. Его красивая, пушистая борода, видно, только пережила тщательное умывание. Она завивалась нежными колечками. А полотенце, перекинутое через плечо, доказывало это предположение.

Вершина остолбенел посреди двора, увидев Нику, которая, прижав к груди бутылку, в голубом платье с лимончиками, стояла у калитки и испуганно смотрела на собачку.

Наверное, Вершина решил, что это сон и тут собачка разъяренно схватила Нику за подол платья.

Ника, ткнув её ногой, вскрикнула:

— Ай, уберите же вашу псину!

Вершина пришел в себя, схватил собаку за ошейник и длинным жестом откинул в сарайчик, где она замолчала.

— А вы… а вы… ну… – проговорил он, явно не ожидая визита Ники.

— Пустите меня в дом! Я замёрзла.

Ника вошла в побеленную хату, где по стенам висели портреты дедов и бабок, а также мутные старые зеркала, засиженные точками мушиной жизнедеятельности.

На окнах везде белели выглаженные, шитые прорезным ришелье занавесочки, мода юности и молодости недавно убравшихся бабушек.

Несколько кроватей, как в абсолютно любом старом местном доме, были покрыты советскими покрывалами и сверху лежали подушки. Только в передней комнате на три окна, стоял уютный диванчик и невиданно дико, встроенный между комодом и шкапом, светил белой пластиковой шапкой икеевский торшер.

— Вот… это моя комната… так сказать… и мой стол… сейчас собираю списки пропавших без вести… тут много их полегло… а вы…

Ника грохнула бутылкой о полированную столешницу.

— Я вот пришла чаю с вами выпить.

— О… Это я сейчас… а… пиво… зачем?

— Вам.

— У меня, видите ли… пост успенский.

— Ну так пейте чай. А я попробую пиво. Вот зефир.