Всё, во что мы верим - Екатерина Блынская Страница 105

Абашкин вывел своих девочек через заросшую пойму реки к позициям наших.

Пять километров они шли около суток, Лёня шел в тапках, к которым прилип навоз родного сарая, где стояла корова. Абашкина ревела о корове, о брошенном доме, о том, что потеряно навсегда: о жизни в покое.

Военные помогли им добраться до райцентра, а оттуда уже в ПВР.

— Я все равно вернусь домой! – обещал Абашкин, несуразный редкозубый человек, и старался шутить, что хохлы сожрут гарбузы на огороде и выкопают картошку.

Осознание того, что он спас дочку и жену от чего-то страшного, пришло к нему потом глубоким трансом.

Но Абашкин как оптимист быстро нашелся и не дал себе раскиснуть.

Тяжко приходилось теперь всем, кто потерял дом. Люди старались держаться вместе в чатах, потекла гуманитарка для беженцев, только цены на квартиры в Курске выросли до уровня московских. И часто в интернете куряне сетовали, что беженцы получают деньги, а они нет.

Но были и те, кто включился в жизнь пограничного региона с полезной стороны. Помогал с одеждой и питанием, пока в неразберихе начавшихся волн эвакуации город не знал, как ему справиться с потоком беженцев.

В это время шли бои на самой границе.

Надя сто раз пожалела, что решилась на авантюру с захватом АЭС; теперь она поняла, что они, все, кто пришел, в полукотле – и только проблема времени его накрыть и уничтожить всех.

Без бронемашин и со скудным боезапасом группа могла лишь с трудом пробиться к своим.

Связь предупреждала, что Стрелка уже под нашими морпехами. Ника прекрасно знала: выйди они на открытку – и их уничтожат, сделала зигзаг на три километра в сторону плотин и всхолмленного рельефа, где по кривым ярам можно было достичь Железного.

Стрелку будто бы истрощили гигантские муравьи, так ее метелили из «Градов». Кассеты ложились по периметру лесополосы и на оба поля: справа – на красное просяное, слева – на подсолнечное.

По подсолнухам в серости, вовремя выйдя из-под обстрела, Ника вывела всех.

Поздно ночью они нашли у плотины заросшие шиповником балки и забились в них ночевать, потому что сил идти дальше не было ни у кого. Позади остались гул и грохот. Тут, в защищенной низине, Ника даже смогла найти ключ, и все успели наполнить фляжки и напиться.

Надя потеряла свой боевой настрой. Она уже мечтала о том, как вернется к своим и выспится в блиндаже, хотя бы так. Она смотрела на Нику как на инструмент своего спасения и клялась, что, если выживет, выйдет, выбьет эти проклятые деревни до собак и кошек, сделает с ними то же, что Ермолов с чеченами. Обещала партизанскую войну до победного конца, мелкую и крупную месть.

— Поженимся потом и уедем в Польшу! Или в Штаты, – говорила она, глядя раскосыми черными, беспросветными глазами на Нику.

Ника не задавала лишних вопросов. Надю бы взять живой, вот что. Пусть стрясут с нее информацию про легкую сдачу Суджи, имена, звания… Надя намекала на то, что ей запросто это удалось.

— Потому что ваша русня ссыкливая. Мы вас будем жечь. Будем вас резать, – шептала Надя, сжимая штатовский нож в руке, и Ника едва сдерживалась, чтобы не достать свой из берца, не воткнуть ей в шею.

— Вы там все такие ультранутые? – спрашивала Ника Олеся.

Тот пожимал плечами.

— Я много вас повбывал… – буднично отвечал Олесь.

Тут над балками не летало дронов, ночь была тиха, как у Гоголя, и Ника слышала разговоры в рации Краснодара. В десяти-двенадцати километрах отсюда творилось что-то страшное, а здесь можно было пересидеть несколько часов и набраться сил. Как только занялся рассвет, двинулись дальше, растянувшись.