8 жизней госпожи Мук - Миринэ Ли Страница 112

Бабушка Мук выглядела спокойнее и расслабленнее обычного. Несмотря на славную весеннюю погоду, она все равно сидела накрыв колени толстым зимним одеялом. Я спросила, не холодно ли ей, и она ответила, что все хорошо.

Я зареклась начинать до того, как она насладится погодой, но мне не хватило терпения.

— Вас правда зовут Мук Ми Ран? — спросила я после недолгой паузы.

— Нет, — ответила она просто и без малейших колебаний. Взгляд оставался ровным и спокойным. Ни намека на чувство вины.

Я удивилась. Я же спросила, даже не поздоровавшись, надеясь застать ее врасплох.

— Тогда как вас зовут?

— Смотря что ты имеешь в виду под моим именем, — ответила она все тем же голосом.

— Имя, которым вас называли дочь и муж, — невозмутимо сказала я.

Она хмуро взглянула мне в лицо. «Ц-ц» — поцокала она языком.

— Думаешь, южнокорейская разведка разрешила бы сохранить северокорейское имя? Я же говорила, что у меня с ними тайный договор. Ты еще не забыла, что я рассказывала? Мне есть кого защищать. — Теперь ее голос казался сухим и напряженным. Она резко хмыкнула.

Меня тянуло грызть ногти, но я с этим справилась.

— Хочешь знать, как меня называли муж и дочь? Ён Маль. Но и это не мое настоящее имя. Какое тебе надо? У меня их целый список. Английское — Дебора. Японское — Каё. А ты чего ожидала?

Она злилась. Хотя злиться тут надо было мне.

— Почему вы не сказали об опухоли мозга?

— А я что, обязана? — Она обожгла меня взглядом, потом покачала головой. Гнев сходил на нет, оставляя раздражение. — Какая разница? Если бы я сказала, ты бы с самого начала меня жалела. Мне не нужна сентиментальность, милая. Я уже прожила средний срок женщины. Какая теперь разница, от чего умирать — от опухоли мозга, ангины или рака? А может, от сердечного приступа или гриппа? Смерть есть смерть. Я все равно уже умираю, с опухолью или без.

— А ваш ребенок? Ваша дочь в Америке? — Я услышала, что мой голос дрожит.

Госпожа Мук не вспылила. Но с ее лица словно схлынули все эмоции. Остались лишь пустой взгляд и поджатые губы. И почему-то это было даже хуже, чем если бы она сердилась и ругалась.

— Если собираешься играть со мной в «правду или ложь», я пас, — пробормотала она, как искусственное голосовое сообщение. На хрупких руках выступили фиолетовые и голубые вены, когда она медленно развернула коляску от меня.

Я схватилась за ручки. Она оглянулась и пронзила меня ледяным взглядом. Я тихо попросила прощения — совершенно искренне. Попросила еще раз, и тогда она отвернулась ко входу в сад. Не глядя спросила, за что я извиняюсь.

— Я не хотела вас допрашивать. О семье.

Она так и сидела, не издавая ни звука.

— Если не хотите рассказывать о семье — хорошо, я уважаю ваше желание. Но, думаю, я все равно заслуживаю объяснений. В конце концов, вы сами выбрали меня, чтобы написать о вашей жизни. Вы первая обратились ко мне.

Я не видела ее лица, но чувствовала, как меняется ее настроение. Ладони так и лежали на ободах, но все еще не толкнули коляску вперед.

— Вы можете рассказать, зачем едите землю? Я не осуждаю. Просто хочу понять.

Она фыркнула. Этот короткий и хрустящий звук. Легко пропустить.

Я спросила, не опухоль ли вызвала геофагию.

Она развернулась ко мне. Я почувствовала глубокое облегчение.

— Нет. Я ела землю и в раннем детстве. Очень часто. И много. Потом на какое-то время бросала, но всегда начинала опять, как безнадежный алкоголик, который не может завязать. А в тридцать всякое желание пропало — вот так, по волшебству. — Щелк! — она щелкнула длинными, как у скелета, пальцами. На лице появилась странная ухмылка. — Полвека без рецидивов. А потом откуда ни возьмись — опять началось. Будто привычка никуда и не уходила. — Ухмылка переросла в полноценную улыбку, как у счастливого ребенка.